Мученик
Шрифт:
Он посмотрел на меня, разинув рот, а потом медленно кивнул.
– Хорошо, – сказал я и дёрнул головой в сторону других пленников. – Ты с этими – откуда?
Он снова сглотнул перед ответом, и на его тощей шее качнулся кадык.
– Лалстор, – хрипло проскрежетал он.
– Лалстор, – повторил я, выискивая в памяти это название. – Это ведь в добрых тридцати милях отсюда. Немалый путь вы проделали ради убийства, а?
Он сгорбился, содрогаясь и кашляя. Я подумал, что его сейчас стошнит, как часто бывает, когда трусы оказываются перед неизбежной смертью, но потом понял, что он пытается
– Н-не… убийство. – Проговорил он, наконец, и встретился со мной взглядом, в котором впервые мелькнул вызов. – Очищение.
– Очищение? – Я поджал губы, придвигаясь ближе. – Так значит, ваша миссия заключалась в том, чтобы очистить эту землю от ненавистных правоверных?
– Не… «право». – Он опять содрогнулся, прежде чем заговорил: – «Лже». От ереси, которая марает эту землю и отделяет нас от Серафилей. С-слишком долго герцог позволял вашим паломникам загрязнять нас своими фальшивыми святилищами.
– Отличные слова. Догадываюсь, что не твои. Где ты их узнал?
Он снова опустил голову, сжал губы в тонкую линию и не разжимал, даже когда я отвесил ему пощёчину.
– Кто сказал тебе эту чушь? – Никакого ответа. Очередная пощёчина. – Лорд Рулгарт? Это он тебя сюда отправил?
Пленник чуть приподнял голову, и я увидел ухмылку на его губах.
– Рулгарт Колсар и вся его семейка – шавки, – прошипел он. – Рабы Алгатинетов. Наш герцог запятнал себя с северной шлюхой и унижается перед вашим фальшивым Ковенантом.
Вздохнув, я отвернулся от него и посмотрел на Уилхема.
– Фанатичная мразь, это точно, – сказал я. – Но, как по мне, вряд ли повод для войны.
Уилхем скривился и потянул за верёвку, поднимая пленника на ноги.
– Война уже здесь, еретик! – прорычал мне алундиец и споткнулся, когда Уилхем потащил его прочь. – Это лишь первый уголёк в пламени, которое всех вас поглотит!
– Возможно, – согласно кивнул я. – Вот только ты этого не увидишь.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
По нашему возвращению в замок Эвадина приказала больше не наносить пленникам никаких увечий. Вместо этого она заточила их в темницу под башней. Согласно обычаю, она отправила Верховую Гвардию объявить о предстоящем судебном процессе над преступниками по обвинениям в убийствах и разорении собственности Ковенанта. Мы с Уилхемом отговаривали её от этого, утверждая, что это разозлит местных, а то и вовсе приведёт к открытому насилию. А ещё наверняка распространится весть, что Воскресшая мученица с севера собирается вешать алундийцев, и это добавит жару в и без того уже кипящий котёл.
– Да, – согласилась она, задумчиво нахмурив лоб. – Я именно на это и надеюсь.
Любопытно, что она приказала хорошо ухаживать за пленниками, обработать их раны и дать нормальной еды. Для неё стало привычным ежедневно проводить много времени в общении с этими фанатиками. Сначала она говорила с ними поодиночке, а потом, по прошествии недель, их камеры отперли, чтобы они могли собираться вместе. Моё любопытство неизбежно привело меня к расследованию, и несколько вечеров я провёл на лестнице, слушая голоса, эхом доносившиеся снизу. К моему удивлению, я не услышал от Эвадины ни проповедей, ни запугивания, ни осуждения их грязных деяний.
– Совершенство было достигнуто с Корбилом, миледи, – говорил их тощий вожак. Оказалось, он дубильщик, который забросил свою мастерскую в Лалсторе ради этого рокового похода. – Он видел разложение Ковенанта, всю ложь, что скрывала великую правду.
– И что это за правда, Этрих? – спросила его Эвадина.
– Что пример мучеников был дверью к благодати Серафилей. Но эта дверь веками оставалась открыта. Не требуется больше крови, чтобы держать её открытой. И не нужны священники, чтобы её охранять. Они просто сборщики податей, которые требуют богатств за дар, принадлежащий нам по праву.
– Но разве сам мученик Стеванос не говорил, что верный проход через Порталы требует труда многих жизней?
– Труда, да. Но не крови. А ортодоксальный Ковенант стал культом смерти.
Хоть я и не особенно набожен, но мой гнев нарастал от явного лицемерия того, что такой человек осуждает за что-либо других. Мне сильно захотелось спуститься по этой лестнице и хорошенько отпинать его, приговаривая: «А сам-то ты какой культ исповедуешь?». Впрочем, зная, что Эвадине такое наверняка не понравится, я сдержался.
Дни шли за днями, и тон этих собраний менялся. Теперь Эвадина говорила больше, а пленники – меньше, и слушали её всё внимательнее. Я и раньше видел, как она может одними словами сплести ловушку для сердец, но обычно это происходило с помощью проповедей. А здесь она вела себя более деликатно, то ли с помощью точного расчёта, то ли инстинкта, присущего людям, владеющим таким даром.
– Не стану лгать вам, братья, – услышал я, как она говорит им на последнем таком собрании, и её слова встретили обычным теперь молчаливым ожиданием. Они ловили каждое её слово, как самая верная паства. – Во многих отношениях я разделяю ваше недовольство Ковенантом, хотя и сижу здесь в сане стремящейся. Думаете, я не вижу их разложения? Думаете, я не смотрела прямо в глаза тем самым продажным священникам, которые заседают в Совете светящих, и не видела там лишь мелочность и зависть людей, жаждущих только золота и власти? Конечно, видела. И руки мои не чище ваших, ибо я сражалась, служа тому, что, как теперь знаю, было безумием. Посему я не могу вас судить, ибо эта обязанность лежит на Серафилях.
Я услышал снизу эхо рыданий и шарканье босых ног по камню – пленники неуютно заёрзали. Тогда тихим дрожащим голосом заговорил Этрих:
– А они… они пропустят нас через Порталы, миледи? Или наши души слишком черны?
– Нет настолько чёрной души, что её нельзя было бы очистить благодатью Серафилей, – ответила ему Эвадина. – Но такое очищение приходит только с искренним раскаянием. Когда предстанете перед ними, никакой лжи не должно остаться в ваших сердцах, никакого поверхностного оправдания ваших грехов. Я прошу тебя, будь сильным, брат. Когда придёт время, а придёт оно скоро, ты должен говорить от сердца и без лжи на твоих устах. Все, кто услышат ваш голос, должны узнать в нём правду. Вы способны на это?