Мститель
Шрифт:
Джону едва удалось удержаться на ногах и развернуться, отчаянно стараясь сохранить равновесие. Он был высоким, но жилистое тело Слайгаффа обладало внутренней, неодолимой силой крученого каната. Шекспир толкнул нападавшего плечом и прижал его к стене, пытаясь натянуть Слайгаффу на голову ближайший из висевших рядом гобеленов. Тот на мгновение ослабил захват, но Шекспиру этого хватило, чтобы запихнуть два пальца левой руки под петлю и не дать себя задушить.
Шекспир уже задыхался и понимал, что времени у него совсем мало. Дальше по коридору в свете канделябра он заметил в дверном проеме очертания какой-то фигуры. Это был
Шекспир не мог умереть, не имел права. Не только его жизнь была на кону. Смерть – ничто. Мысль о самодовольной ухмылке Топклиффа придала ему ярости. Как раненый зверь, к которому подбирается хищник, чтобы убить, Шекспир в отчаянии схватил Слайгаффа за яйца и сжал их так, словно выжимал сок из лимона.
Слайгафф исторг гортанный звук; но продолжал неистово дергать за веревку, пусть и согнувшись пополам от боли. Понимая, что это – его последняя надежда, Шекспир вытащил пальцы из-под стягивающей его горло веревки. Не замечая, что кожа на пальцах содрана, а шею сдавила веревка, он в приступе отчаяния ударил Слайгаффа локтем прямо в лицо. И еще раз, пытаясь размозжить голову противника о стену, обрушив на Слайгаффа остатки своих сил.
Наконец веревка ослабла. Задыхаясь, Шекспир рухнул на пол. Он подобрал меч. Держа трость в правой руке и продолжая ухмыляться, к нему шел Топклифф. Шекспир направил меч в его сторону, но сил, чтобы подняться и заколоть Топклиффа, у него не было. Топклифф отклонил лезвие серебряным наконечником своей трости, затем опустился на колени рядом с Шекспиром и дергающейся в безмолвных конвульсиях фигурой Слайгаффа. Он положил левую руку Слайгаффу на лицо и прижал голову к полу. Тростью подобрав отброшенную веревку, Топклифф обмотал ирландцу шею, затем зажав концы в руках, провернул веревку так, что она затрещала. Раздался щелчок – Топклифф, взяв Слайгаффа за волосы, запрокинул ему голову и сломал шею.
Тело ирландца обмякло, и лишь руки и ноги продолжали подергиваться в предсмертных судорогах. Слайгафф был мертв. Топклифф ослабил веревку, затем подобрал свою трость и, указывая серебряным наконечником на распухший рубец на горле Шекспира, произнес, нарочно выдыхая дым прямо в глаза Джону:
– А мне понравилось. Лучше, чем травля быков.
Шекспир ждал, что Топклифф убьет и его. Наконечник у его трости был тяжелый, словно дубина, хватило бы и одного удара в висок. У Шекспира не осталось сил защищаться; он выдохся, борясь со Слайгаффом. Джон обхватил шею ладонями и судорожно хватал ртом воздух. Его бил кашель, он задыхался, его легким не хватало воздуха, а в голове стучало так, словно его огрели молотком весом шесть фунтов, но ему было все равно.
Топклифф убрал трость.
– Ты весь вымок, Шекспир. Нельзя в такую погоду выходить на улицу без накидки и шляпы, не ровен час – повстречаешь собственную смерть. – Топклифф рассмеялся над своей черной шуткой. – Пошли, кусок дерьма и любитель папистов, поможешь мне перенести тело.
Дыхание Шекспира постепенно восстанавливалось.
– Я ее защищаю, ты, безмозглый червь, – произнес Топклифф, словно прочитав мысли Шекспира. – Думал, что Сесил доверит безопасность графини тебе?
Шекспир попытался подняться на ноги и, потирая шею, повертел головой. Он знал, что был на волосок от смерти.
– Бери
– Зачем вы убили его? – спросил Шекспир хриплым, срывающимся голосом. – Мы могли бы его допросить.
Топклифф презрительно хмыкнул и выпустил облако дыма. Он отпустил тело и открыл мертвецу рот.
– Смотри, – сказал он.
Шекспир заглянул в зияющую глотку и увидел, что у Слайгаффа не было языка.
– Отрезан по самый корень. Ты бы мог, конечно, его допросить, только он тебе ничего не сказал бы. Гарантированное молчание. Хватит ныть, бери его и потащили отсюда. Сэру Роберту не понравится, если покой ее светлости потревожит вид мертвого ирландца у дверей ее спальни.
Глава 36
Под испуганными взглядами часового они вынесли тело. Топклифф приказал ему найти тележку и парусину. Часовой уронил пику, которая, звякнув, упала на вымощенную булыжником площадку, и, словно побитая собака, стремглав бросился в мастерскую.
Они переложили труп в привезенную часовым тележку, прикрыв тело тяжелой парусиной.
– Давай, Шекспир, толкай, – усмехнулся Топклифф. – Приложи усердие.
Топклифф и Шекспир взялись за ручки тележки и выкатили ее через боковой проход. Им было нелегко везти свою ношу под дождем по топкой траве и корням деревьев через лес, что к западу от замка, а затем – к реке. Их одежда промокла, дождь лил за шиворот прямо под их гофрированные воротники.
– Достали меня эти люди, – ни к кому не обращаясь, прорычал Топклифф, когда они подошли к воде и, вытащив тело, небрежно сбросили его на скользкий берег.
Шекспир увидел черные ножницы, висевшие на ремне Слайгаффа, и содрогнулся, вспомнив Джека Батлера. А что с Болтфутом Купером? Неужели этими ножницами он разрезал пальцы и ему?
Топклифф пнул тело, словно это был мяч для игры в футбол, спихивая его в воду неспешно текущей реки.
– Предатели. Агенты антихриста, все до единого. Это каким же надо быть человеком, чтобы приказать убить собственную жену?
А каким, подумал Шекспир, надо быть человеком, чтобы устроить в собственном доме пыточную и со смехом и шутками терзать человеческую плоть? Но ответил лишь:
– Честолюбивым.
– Он собирался повесить ее, чтобы все решили, что она покончила с собой в припадке безумия. Повезло мне, а, приятель?
Тело выплыло на середину реки, затем его подхватило течением и понесло. Они недолго постояли, наблюдая, как уплывает тело, затем рука трупа запуталась в корнях, торчащих из противоположного берега. Они пошли обратно.
– Все они одинаковые. Эссекс и ему подобные льстивые и лживые типы. Благородная кровь? Да на кол бы всех их предков. Саутгемптон – хуже всех. Думал, что оградит эту тварь Саутвелла от моей милой комнатки железа и огня. – Топклифф хохотнул. – Никому не превзойти Ричарда Топклиффа – уж точно не таким неженкам, как Саутгемптон и Саутвелл. Кто будет теперь ласкать графский член, когда Саутвелл в моих руках? Полагаю, твой братец. Небось, уже натирает его благовониями.
Шекспира распирала едва сдерживаемая им ярость. Теперь, когда они избавились от тела, ему не терпелось как можно скорее вернуться в замок и переговорить с Сесилом. Дышать становилось все легче, но горло болело, а шея была в рубцах, словно березовая кора. Он направился через лес, прочь от берега.