Может быть
Шрифт:
Следующими пригласили родителей Катьки. Мужчина, представившийся Олегом Петровичем, начала рассказывать о том, как тяжело найти хорошую работу. Упомянул о своей бывшей карьере военного. Посетовал на низкие зарплаты бюджетников, а уже после этого ненавязчиво перешел к тому, что деньги в городе, оказывается, заработать можно, и именно поэтому компания, название которой Катькина мать забыла, предлагает им стать своими то ли дистрибьюторами, то ли еще кем-то.
– Но вы же по телефону говорили, что есть вакансии веб-дизайнеров, – робко упомянула Катькина мать.
– Естественно, есть, – радостно поддержал ее Олег Петрович. – И для дизайнеров, и для программистов, и для учителей, и для врачей. Наша продукция…
Дальше, насколько помнила Катькина мать, шла реклама какой-то там продукции – может быть, витаминов, а, может, еще какой-нибудь ерунды, черт
Несмотря на некоторое (довольно явное, надо сказать) несоответствие момента, Катькина мать улыбнулась, разглядывая объявления. Неожиданно противно запиликал домофон. Дверь открылась, выпуская пожилого дедушку с собакой. Катькина мать, сделав вид, что она как раз искала ключи, улыбнулась ему и, придержав дверь, юркнула в теплый подъезд. Чтобы она делала, если бы ей удалось подняться на нужный этаж и все-таки позвонить в квартиру, она, собственно, не особо представляла. Да и не надо это было, как оказалось, потому что вход ей преградила самого воинственного вида бабушка-вахтер. На жалкий лепет «я в седьмую квартиру, я их внучатая племянница», бабушка ответила суровым отказом и изъявила желание позвонить сначала хозяевам квартиры, а потом, если их не окажется дома – в милицию.
Разбираться не хотелось. Не дожидаясь вызова милиции, сломя голову выбежала на улицу. Сколько еще ей придется ждать появления своего возлюбленного, стоя под мелким и противным осенним дождем, она не знала. Сесть в машину – не решилась, боясь пропустить его в плотном тумане.
В тот день она его так и не дождалась. Не было его и завтра. Только через неделю, уже отчаявшись ждать, готовая поверить не только в командировку на Сахалин, но и в постоянный переезд на ПМЖ куда-нибудь в теплые страны, сквозь замутненное высокой температурой сознание (ежедневные вахты на промозглом ветру обычно дают именно такой эффект) она увидела знакомую фигуру, выходящую из не менее знакомой серебристой «ауди». Холодное, всепоглощающее безразличие плотной волной окатило ее. Как будто и не было трех с половиной лет счастья, признаний в любви и дорогих подарков. Только холод, презрение и пустота.
И вот тут мать Катьки не выдержала. То ли у нее самого начала с головой не все было в порядке, то ли на почве горя в ней чего-то там сдвинулось, то ли все вместе сложилось, да еще дополнилось резким гормональным скачком на почве беременности, но поступки, которые она совершала в дальнейшем, нормальными назвать нельзя было никак. Единственное нормальное, что она сделала в этой ситуации – это развернулась и ушла, так ничего и не сказав тому, с кем еще несколько недель назад планировала связать свою жизнь навсегда. Слушать что-то еще после холодно-презрительного взгляда, которым ее встретил бывший возлюбленный, не хотелось. Просто не было сил.
Поплакав, как полагается, в темной зашторенной комнате, несколько раз подходя к балконной двери, но так и не решившись ее открыть, наточив в доме все ножи и даже собрав все снотворное, она готовилась к смерти. На всякий случай (чтобы не доставлять лишних хлопот родственникам) сделала генеральную уборку и даже сочинила предсмертную записку. Хотелось умереть, но сделать это хотелось красиво, чтобы завидовали, чтобы жалели, чтобы все (а особенно он) поняли, как по-свински вели себя с ней. Вздохнув и решив, что последнее желание приговоренного к смерти свято (а она решительно и бесповоротно приговорила себя к высшей мере), решила не мелочиться и организовать для себя похороны по полному разряду. На отложенные для покупки холодильника деньги купила красивое шелковое постельное белье, несколько десятков свечей и целую кучу роз. После обеда сходила в парикмахерскую, где сделала себе новую прическу. Завершающим штрихом жизни был выбран тщательный макияж (интересно, что больше всего к лицу покойникам?) и новый, еще ни разу не надеванный, купленный специально для того, чтобы поразить любимого, кружевно-воздушный пеньюар.
В последний раз придирчиво оглядела комнату. Отметила про себя, что явно неплохо. В последний раз взглянула в зеркало, поправила выбившуюся из прически прядь, вздохнула и пошла на кухню наводить смертельный коктейль из смеси всех имеющихся в доме снотворных препаратов – самый эстетичный, на ее взгляд, вид смерти. Если порезать вены – будет слишком много крови, можно испачкать пеньюар и новое постельное белье, правда, для чего его беречь, неизвестно, но раз уж решила умереть красиво, то нужно придерживаться первоначального плана. По той же причине было отвергнуто повешенье (как-то по телевизору показывали висельника – лицо опухшее
Наверное, в этом случае Катька все равно попала бы в Чистилище, как умершая во чреве матери. Она точно так же проходила бы курс реабилитации, только вот, наверняка, он был бы намного меньше, а адаптация к жизни намного короче. Скорее всего, в этом случае Катька уже давно повторно прошла бы процедуру рождения, не испытывая животного страха перед зданием Телепортационного центра. Жаль только, у Судьбы на этот счет были совершенно другие планы. Минут через пять после того, как будущая самоубийца улеглась на застеленную новым шелковым покрывалом кровать, ее беременный организм воспротивился принятой на голодный желудок лошадиной дозе снотворного. Нестерпимая тошнота подкатила к горлу. Горе-самоубийцу, так мечтавшую о том, чтобы умереть красиво, самым безобразным образом тошнило. Портить так красиво подготовленную картину ложа смерти не хотелось. Несчастная женщина, которая не только жить, но и, как оказалось, даже умереть по-человечески не может, пошатываясь, отправилась в ванную.
Умереть красиво не удалось. Как и некрасиво, впрочем, тоже. Просто не удалось. Сначала ее долго и нудно тошнило. Потом, неуклюже пытаясь повернуться на скользком мокром кафельном полу, поскользнулась. Упала, ударившись затылком об угол стиральной машины. Измученное снотворным, острым отравлением и жестоким ударом сознание самым трусливым образом покинуло ее.
Сутки пустоты. Пространство, состоящее, оказывается, из каких-то зеленых кубиков, в которых тонешь, через которые нужно пробираться, но – не получается. Дышать становиться все тяжелее и тяжелее. Еще мгновение, и– кажется – умрешь, задохнешься, погибнешь под этой грудой бесстрастных зеленых кубиков реальности.
Пришла в себя она только через сутки. Сначала наступила боль – тупая ноющая боль в голове. Тело, все, до самой мельчайшей клеточки, ломило. Онемевшие руки и ноги напрочь отказывались выполнять даже самые простейшие операции. Кое – как, ценой практически неимоверных усилий, неудавшаяся самоубийца на четвереньках выползла из ванной. В комнате надрывался телефон. Свечи, более или менее обгоревшие, погасли все до одной. Большинство роз завяло. Только нежный шелк простыней оставался таким, как и прежде. Сил хватило только на то, чтобы доползти до кровати, упасть на нее и провалиться в глубокий, полубессознательный сон.
Пространство просто исчезло.
Пустота. Хвала Богам, что без всяких дурацких кубиков…
Следующее воспоминание – непрерывный звонок телефона и настойчивый стук в дверь. Мобильный молчал, разрядившись, скорее всего, от непрерывных звонков. Ужасно болела голова, но до этого, увы, никому не было никакого дела. Что ж, программа проста – попытаться слезть с кровати, как-то (пока неизвестно, как именно и осуществимо ли это вообще) добраться до двери, повернуть ключ и снять цепочку. По правилам, конечно, лучше не снимать, вдруг там враги – бандиты, например. С другой стороны, разве об этом должен думать тот, кто только что неудачно попытался покончить с жизнью? Потом, наверное, нужно будет еще объясняться с посетителями. Проще всего, конечно, послать, но ведь не поймут. Обидятся, конечно, но все равно не отстанут.