Мой сталкер
Шрифт:
– Я тебе не игрушка для секса, – зачем-то говорю я, потому что внезапно мне захотелось его заботы. – Не делай мне больно сейчас.
– Я никогда не сделаю тебе больно, – убеждает он, но при этом его действия становятся чуть грубее.
Слишком быстро Андрей приспускает брюки. Подхватывает меня снизу, обхватывает обеими руками мою талию. Я – легкая и беспомощная – поднимаюсь в его крепких руках и чувствую, как он опускает меня прямо на свой член. Дерзкими и порывистыми движениями он входит в меня, а я пытаюсь забыться, опустив голову.
Он
– Андрей, мне… – с трудом шепчу я. – Мне больно.
Он сразу же сбавляет темп. Теперь его толчки во мне не такие резкие и быстрые. Понимаю, что тяжело сдерживаться в таком состоянии. Не верится, что прямо сейчас это происходит – поцелуями он осыпает все мое тело, приближаясь к пику наслаждения.
Наконец он кончает и впивается в мои губы поцелуем. Затем аккуратно кладет меня обратно на кровать, ложится рядом и поглаживает живот.
– Что мне сделать, чтобы ты меня простила после всего этого дерьма? – неожиданно спрашивает он.
Все-таки Андрей может уничтожить целый мир, разгромить, разнести, но меня не тронет.
– Отпусти меня, Андрей. Дай мне жить нормальной жизнью – так, чтобы меня не искали по всему городу целыми днями. Чтобы мой папа не лежал в больнице с приступами.
От этого разговора смешно, ведь я прошу отпустить меня – лежащую рядом с ним, беспомощную, смущенную и совершенно голую.
– И тогда ты позволишь быть с тобой?
– Я ничего не могу тебе обещать. Просто дай мне уйти. Я больше так не могу.
Глава 27
Поддержка
Нас все-таки нашли.
Группа полицейских в форме залетели в нашу недолгую ночлежку и заставили Андрея выйти наружу с высоко поднятыми руками. А там его повалили на асфальт и начали избивать, хотя он даже не оказывал сопротивление. И они бы продолжили, если бы я не закричала, если бы не попросила их остановиться.
Меня укрыли пледом, а его скрутили и загрузили в полицейскую машину, так безразлично и холодно, словно мешок с камнями. Все как в дешевой и мерзкой повести, где прописан грустный финал.
Я не знаю, что будет дальше и даже не могу представить, как нас нашли.
* * *
Дверь громко открывается. В полуобороте вижу родной силуэт в сопровождении еще одного мужчины. Не сдерживаясь ни секунды, встаю и подбегаю к нему.
– Папочка, – сквозь слезы произношу и понимаю, как многое он вынес за эти несколько ночей.
– Доченька, милая моя, родная, господи, как же я рад!
Папа прижимает меня к груди, обхватывая за плечи. Такое ощущение, что он вдыхает в меня воздух, как в гелевый шарик.
– Что эта падаль с тобой сделала? – Он смотрит на меня с сожалением, будто виня за себя за то, что не уберег второй раз.
Тяжело будет донести до отца, что он со мной ничего не сделал. Тяжело, потому что папа
– Ничего, папа. Ничего он не сделал.
– Я ему устрою веселую жизнь за решеткой, – решительно и сурово говорит папа, целуя меня в макушку.
В районе сердца колет.
– За решеткой? – обессиленно переспрашиваю я.
– Да, за решеткой. Сколько там ему светит? – обращается папа к мужчине, который стоит возле стола и рассматривает какие-то бумаги.
– Тяжкие телесные – сто двадцать первая, незаконное лишение свободы или похищение человека – сто сорок шестая, да тут уже полных восемь лет, ну а если вы еще похлопочете, Вячеслав Олегович… можем и десяточку нарисовать. Судья за такое дело возьмет очень скромно.
– Ты же меня знаешь, я могу и на двадцатку нахлопотать, даже если не скромно.
– Какие тяжкие телесные? – недоумеваю я. – Он все-таки тебя ударил?
– Нет, конечно. Этот щенок меня и пальцем не тронул, но мы найдем кого-то. Может, и убийство нераскрытое на него повесим, чтобы вообще не вышел.
– Пап, что ты такое говоришь? – надрывающимся голосом кричу я, словно в припадке. – Людей за убийства сажают на восемь лет или даже меньше. Он же никого не убил. Он ничего со мной не сделал. Пожалуйста, не надо этого, прошу тебя!
Обстоятельства делают из меня попрошайку. Я столько всего прошу, сколько дать невозможно. Наверное, поэтому просьбы мои остаются без внимания.
Никто никогда не выполняет то, что я прошу.
– Милая, подожди меня снаружи кабинета.
– Папа…
– Лиза, ни слова больше, выйди. Я сейчас приду.
Очередной раз я повинуюсь и закрываю дверь с обратной стороны.
Через несколько минут папа выходит. Немного нервный он ведет меня к выходу, крепка держа за руку. Кажется, даже если здание взорвется или нам выстрелят в спины – он не отпустит.
В машине едем тихо.
Заходим в квартиру так же тихо.
Папа смотрит как-то исподлобья. Конечно, в чем же дело, когда ты просишь не наказывать преступника, который шантажировал тебя, а затем похитил? Но лишь я одна знаю, что он не преступник, а глубоко отчаявшийся человек, у которого нет никого, кроме меня.
Жестом папа просит меня присесть рядом с ним на диване.
Мы встречаемся взглядами.
Он думает, будто понимает, что я пережила. Но со мной ничего не произошло.
– Ты злишься на меня? – спрашиваю тихо.
– Разве похоже, что я злюсь? Я на уши поставил весь город, чтобы найти тебя, потому что ты моя дочь и без тебя мне нет места в этом мире. Но этот… этот отброс, Лиза… Он преступник, который должен гнить за решеткой, и он сам постарался ради этого.
– Папочка, я все знаю, все понимаю, но не надо давать взяток, чтобы его посадили на еще больший срок, пожалуйста! Не надо этого делать. Не может он получить наказание больше, чем… чем другие люди, которые намного хуже.