Московские эбани

Сулима Елена

Выпили мы ещё немного, он стал мне сто долларовые купюры совать. Но я от денег отказался. Тогда он меня спросил, удивленно так, а чего я вообще у него дома делаю, и что от него хочу?

Я снова рассказал терпеливо, что я — ихтиолог и аквалангист, хочу работать у него на аквалангистской базе в Таиланде. Что я понимаю, что сейчас ещё не сезон, туристов нет, но ты мне рассказывала, что если в офисах или в гостинцах там, в несезон никто за кондиционерами не следит, и они отключены, то все порастает грибком. А после только сносить можно, а починить нельзя. Тропики халатности не прощают.

Вот я ему все это и сказал. Сказал, что пока что, согласен и

в шестидесятиградусную жару, следить за кондиционерами, и думаю попутно заняться своими исследованиями в море.

Он так удивился! Словно я и не говорил ему всего этого, как пришел. Назвал меня: "брат Кусто". А потом сказал, что вообще-то он объявил войну Таиланду. Поэтому этой стране теперь полный писец. Зверь такой — помнишь? Я спросил, а знает ли об этом Таиландский король? Тогда он стал названивать королю, но с королем его почему-то не соединили. Тогда он позвонил какому-то Шалтай-болтаю.

— Палтаю, — поправила Виктория Спиина, сразу догадавшись.

— Во-во! И сказал, чтобы он передал экстренное сообщение во все газеты, о том, что он, Вадим, то бишь, самолично объявил Таиланду войну. На что этот Шалтай-Болтай ответил, что они не так просты, как кажутся, их так просто не возьмешь.

Вадим начал орать, что посылает на его, видите ли, сложную землю гром и молнии. По всей видимости, это произвело должное впечатление на невозмутимого представителя Таиланда, на что он ответил, что это уже серьезно и Вадиму придется кровью умыться за такие посулы. Вадим спросил:

— Как это? Ведь ты ж мирный — ты ж буддист.

Шалтай-Болтай сказал, что мирный — это не значит жертва. И к тому же он любит своего короля. И если Вадим считает возможным посылать на его королевство гром и молнии, то шутки это или не шутки, а сейчас он свергнет его с его даже пусть шутовского трона и разобьет ему нос, потому что у них гроза началась! Пора её прекращать.

И, ты представляешь, только Вадим положил трубку и сказал мне, что ему ответил этот Шалтай, только мы захохотали, как тут же ножки его стула подвернулись, крякнули, и он грохнулся на пол! Проехался, падая, носом по кромке столешницы. Н-ну… и шуточки у твоих тайцев!

— Может быть у Вадима? А что было потом?

— Потом мы долго останавливали кровь из носа… Как домой доехал — не знаю. Знаю только, что манишка моей рубашки до сих пор вся в крови.

— Так что же вы решили, насчет работы?..

— Не-не-не! Упаси, господи! Да после таких шуточек!.. Я Таиланду бойкот объявил!

— Какое счастье, что ты не Черчилль!

— Борман я! Борман! — бился местный Борман в дверь конторы. Виктория открыла дверь. Еле держась на ногах, Борман, разукрашенный синяком, оттолкнул её и пошел по коридору, вошел в пустой старинный шкаф. Виктория услышала, как он мочится. Схватив тряпку, о которую вытирали ноги, она накрутила один её конец на руку и в стиле местных женщин, гонявших от машины Бормана по двору своих мужей, кинулась на, выходящего из шкафа, как из туалета, ничего неподозревающего пьянчугу. Она хлестала его тряпкой, кричала, сама не помня, как, вытеснив его из офиса, заперла дверь. Очнулась. "Боже! Боже! В кого же я превращаюсь!" — шептала она сама себе, умываясь холодной водой.

Вечером того же дня на коктейле в честь открытия выставки Петра Кочежева, недавно вернувшегося из Стокгольма, отчего и ставшего резко известным, двое весьма значимых в Союзе Художников мужчин, боролись за её внимание, перебивая друг друга своими веселыми рассказами из жизни художников. Виктория только и успевала вертеть головой.

— Смотри,

смотри, как они разошлись! — улучшив момент, подскочила к ней Вера, — Ты зря теряешься.

Виктория отмахнулась, она знала, оба женаты, оба гулены, оба не прочь здорово поддать, хотя оба милые типы. Как бы вскользь пожаловавшись на то, что она никак не может получить разрешение на владение подвалом в качестве мастерской, чем вызвала живой мимический отклик на их лицах, и отошла к Петру, оставив их бороться за право помочь ей. Неожиданный взлет Петра интересовал её больше:

— Ну вот, видишь, как повернулась судьба, — они чокнулись пластиковым стаканчиками, — Взлетел. Просто центр внимания. Вот — что значит построить имидж в Европе! Наверное, скоро сбежишь от своих крыс воевать с голубями в Париже.

Да брось ты! Никому не скажу, тебе скажу. — Воровато оглянулся Петр. Дело-то как было. Вытащил я свои картины из подвала, выставил у стены дома, чтобы при дневном свете сфотографировать, а мимо одна хохлушка проходила, остановилась, слово за слово, разговорились — она в Швецию собралась к своему жениху, владельцу гостиниц. А в Москве тоже у одного жила, он ни чем не владел, но страстным любовником был и денег не зарабатывал, поэтому она и решилась замуж за этого, владельца гостиниц выходить.

В общем ситуация так развивалась: пригласила она меня в Швецию, и сказала своему жениху, что приедет с художником, который картины для его отелей писать будет. И он согласился — приглашение мне прислал, и деньги на билет.

Поехал я, терять нечего, номер мне дали, я расположился в нем, на балконе рисовать стал львов своих — балкон пачкать. День рисую — никто обо мне не вспомнил, второй рисую — голодно уже. Вдруг влетает вдруг ко мне в номер жених это шведский и орет по своему. Я ни слова не понимаю. Выслушал его, жестами объясняю: мол, пятый день сижу рисую, а ни крошки во рту. А если ты орешь, оттого, что я балкон тебе пачкаю, так я его тебе скипидаром ототру. Не пить же мне скипидар этот? А вот кофейку не плохо бы…

Он обомлел, остыл, вытащил из кармана деньги, сунул мне их и ушел. Деньги нормальные были. Мне даже на ресторан хватило, что при гостинице. Хотел погулять по городу, да сиротливо как-то одному — ничего не понимаю, все чужое, а пояснить некому, вернулся и снова дня три балкон красками пачкаю — картины пишу. А жарко уже — в трусах одних по номеру хожу. Вечер. Вдруг вновь врывается ко мне жених этот с джинсами потертыми и футболкой и этаким барахлом в нос мне тычет. Понюхал его я, согласился, что бельишко несвежее, постирать надобно, пока стиральную машину вырисовывал, он снова успокоился.

Прошло ещё несколько дней, ночь уже. Лежу в постели, пуль телевизионный тереблю — программы перед глазами мелькают — ничего не понятно, но действует усыпляюще. Вдруг кто-то в дверь дубасит. Открыл. Врывается ко мне в номер с воплями "Баста! Баста" наш парень в плавках, прямиком через комнату, на балкон и спрыгнул вниз. Благо второй этаж был. Тут я тоже со страху за ним и спрыгнул.

Побежали мы по городку. А там ночь уже часов в одиннадцать никого. Куда бежим — не понимаю. Остановил я его. Тут-то мы и познакомились. Он Анжелкиным любовником оказался. Не хотела она с ним расставаться, поскольку "страсть великая между ними была", вот и взяла его с собой. А меня лишь для прикрытия притащила, — если жених чего заподозрит, чтобы можно было сказать: "а… это художник приходил". Обидно, конечно, словно художник и не мужчина вовсе, но что ж поделаешь.