Московские эбани
Шрифт:
Вернулся под шафе к обеду, и подробно пустился объяснять, что у Бормана проблемы: все пиво выпили, все бутылки сдали, а машина их в прошлом принадлежала какой-то военной части и оборудована внутри под слесарную мастерскую на колесах, вот он теперь и распродает оборудование.
Виктория внимательно выслушала взъерошенного Якоба и спросила: — Якоб, а тебе не страшно, не противно с ними брататься?
— Не-е. — замотал головой пьяный Якоб, — Вот у Маньки моей, в Строгино, все понятно: там алкаши у пивной, те, у кого деньги есть бильярдной. А здесь! Ты только посмотри — люди
— Причем здесь нищие. Нищие все. Но всяк по-своему.
Якоб почесал затылок, пересчитал деньги в кармане и пошел догонять свой кайф на улицу.
Виктория позвонила в БТИ — когда же ей все-таки замерят план подвала, в котором она наметила устроить себе мастерскую?.. Договорились на завтра вторник.
Во вторник она долго ждала женщину шатенку лет тридцати, по имени Надежда, потом они пошли в жилищное управление, женщина с печальными глазами дала им ключи. Они вошли в подвал, и Виктория поняла, что на ремонт уйдет уйма денег и сил. То, что не заметила она в первый раз, теперь бросалось в глаза — с потолков капало. Фанера, прибитая к ним, деформировалась и отставала. Две комнатки, метров по восемнадцать, ещё как-то можно было привести в порядок, а остальные три — метров по семь просто ужасали.
— Та-ак, — начала Надежда свою работу, — вот тут, в холе, у вас была перегородка — чиркаю красным карандашом.
Виктория с удивлением уставилась в план на её планшете: — Так у вас был план? Почему же мне его не нашли?
— Потому что меня присылать надо. — Коротко ответила ей Надежда. И продолжила: — Та-ак! А это что ещё такое? Проем дверей расширили?!
— Но это же не я. Это те, кто снимал раньше.
— А меня это не интересует. Чиркаю красным карандашом.
— А что это значит, что вы чиркаете?
— А то. Если на плане красные линии — придут пожарники, они вам обязательно что-нибудь запретят, потом санэпидемстанция… Так что приготовьтесь взяточки давать. — Сложила она губки трубочкой.
— Господи! — взмолилась Виктория. — А как мне избежать таких знакомств.
— Для этого надо чтобы красных линий на плане не было.
— Так не чиркайте же их! Ведь этот расширенный проем и эта фанерная перегородка — чушь какая-то. Ерунда!
— А вот как придут к вам пожарники, так узнаете, какая ерунда.
Они застыли на мгновение, глядя в глаза друг другу:
— Надежда, за что вы так?
— А не за что. Я свой рабочий долг исполняю, но в принципе могу вам помочь.
— Как?
— Убрать свои красные линии. Но это будет стоить денег.
— Сколько?
Надежда поджала нижнюю губу, и её выражение лица стало откровенно жестоким: — Сто пятьдесят.
Виктория вздохнула.
— Долларов!
Виктория сразу поняла, что не рублей, но эта мадам вела, казалось ей, слишком вызывающе, поэтому Виктория изобразила крайнее удивление.
— Ну… хорошо. Сто двадцать!
— Надежда! Вы режете меня без ножа! Я всего лишь бедный художник!
Наглая взяточница
— Но у меня нет с собою таких денег!
— Ничего, принесете, потом. — Капризный тон её голоса резал и резал слух Виктории: Я вам дам свой телефон, ваш у меня есть. Звоните, когда решитесь и попробуйте успеть в течение недели, тогда я вам выдам все справки на следующей.
Виктория рассталась с ней и, испытывая стыд, словно не Надежда требовала у неё взятку, а она, что-то стащила у нее, подошла к своей машине и поехала к Вере.
— Как жить дальше? Как жить-то? — с этими словами она зашла к своей подруге.
— А поехали в Бразилию. Говорят, там наших эмигрантов принимают. Нигде уже не принимают, а там можно. И отличная квартира с двумя спальнями на берегу залива стоит двадцать тысяч долларов.
— Слушай, ты можешь себе представить, что ещё лет сорок проживешь? Ровно столько же, сколько в сознательном состоянии уже прожила?
— Не пойму, к чему ты клонишь?
— А я не могу понять, что ты подразумеваешь под словом «жить»? А делать мы в этой Бразилии будем? Торговать в лавке? Полы мыть?
— Но ты же художник. Ты же себе везде занятие найдешь.
— Занятие-то я себе везде найду… — печально усмехнулась Виктория.
На следующий день, она узнала, что их фирма должна молокозаводу несколько тысяч долларов.
Якобу пришлось рассказать, как заказанные им на Витюшу бравые ребята перекинулись с рэкетом на него. Как сначала он инсценировал нападение людей в форме на машину, а потом пришлось отдавать остаток, взяв в долг у главного бухгалтера завода, вернее, не отдав во время выручку. Что готов он был все что угодно заплатить, лишь бы эти стражи порядка не пришли сюда и наркотики не подбросили. И долг бы он покрыл потихоньку, так что она не заметила бы, но, увы, заводские не выдержали и позвонили ей.
— Но теперь уж все — перед рэкетом я чист. С ними у меня по нулям. Твердил Якоб. — По нулям.
— Но Якоб! Разве ж это по нулям?! Сначала мы платим заводу за Витюшину глупость из наших же доходов, потом якобы из-за наезда — то есть за твою. Теперь должны снова покрывать твое вранье! Мало того, ну покроем мы этот долг со скрипом, но выходит-то, что делить его придется на двоих. А я разве я виновата?
— Да брось ты! Посчитаем доход к концу года, и я из своей половины, только так, все вычту. Ты, главное, сейчас пойми и подержи. У нашего же бизнеса есть перспектива.
— Ты уверен? — спросила она его, удивляясь тому, как смогла поднять на такое дело это неподъемное существо и верила тому, что он наконец-таки очнулся и обрел вкус к победе.
— Уверен. Я недавно прочитал, что Сорос начинал с того же. Он развозил молоко по магазинам на окраине Парижа. И в первый год у него было только четыре магазина. Чем мы хуже Сороса? У нас магазинов гораздо больше!
— Мы?! Но мы же не в Париже!
Виктория пришла домой, посчитала, что осталось из того, что она привезла. Мечта купить себе квартиру, сыну увеличить жилплощадь таяла. А если ещё вдруг ей удастся добиться мастерской!..