Московские эбани
Шрифт:
Мысль о буддистских святых вывела на воспоминания о Таиланде, Таиланд напомнил об украденных картинах. Вечером она позвонила Вере:
— Как дела?
— Но ты же знаешь — триста рублей пенсии получаю после психбольницы, видишь: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь — если бы я в эту больницу не опала — вообще никакой бы помощи мне не было. Но все равно уроки даю. И так за город выехать хочется! Поедем? Может, субсидируешь нашу поездку? А то мне не хватает. Сейчас ещё ничего. А вот летом уроки английского никому не нужны — засяду без денег. Танька… сама знаешь, как наши
— Поедем?! Вот и хорошо. Отпустило прямо. Что делать-то надо?
— Ты же все равно тусуешься часто…
— Сплетню что ль о тебе пустить? Или найти какого-нибудь?..
— Досье собрать.
— На кого?
— На одного бизнесмена очень любящего крутиться в богемных кругах.
— Про Вадика что ли?
— Как ты догадалась?
— Да чувствуется мне, любовь — ни любовь, а не можете друг без друга. Вот и вчера, подсел к нам за столик и скучает, скучает. А как о тебе заговорили, сразу вижу: ушки на макушке.
— Безобразие, какое! Да он праздно шатающийся тип! Ладно, ты — женщина на пенсии, с взрослой дочерью, но он! Что он делает каждый вечер в богеме?!
— Что-что — тусуется. Он же парень неженатый.
— Вот и выясни, почему?!
— А я кое-что уже и так знаю. Знаешь, к кому я недавно заходила? К Лили. Помнишь, она ещё балериной была.
— А! Эта пожилая дама, которая имела коллекцию антиквариата? Милая женщина. Я таких люблю априори раз и навсегда. Как она?
— Держится. А из антиквариата у неё уже почти ничего не осталось. А жить-то на что. Вот и распродает понемногу.
— Ну и какое отношение к Вадиму имеет Лили?
— Длинная история. Потом расскажу. Такая жара стоит. А ведь ещё только май. Поехали в воскресенье за город. Там и расскажу. Бедный парень он… бедный парень…
ГЛАВА 33
— Бедный парень! Держите его здесь на голодном пайке! Как мне Якоб рассказал, что вы мальчика из детского дома взяли, так у меня, аж, сердце кровью стало обливаться! Да вот ноги все не ходили, болела я — Галина Арнольдовна с огромными полиэтиленовыми пакетами набитыми продуктами застыла на пороге кабинета Виктории.
Виктория вскочила из-за стола взять у неё сумки:
— Что вы, что вы! Не думаю я, что за ним надо так ухаживать.
— Знаю я, Яшку своего — с детства жадина. Он и ателье мое разогнал платил девкам копейки, а они все матери-одиночки. Ну да я хоть их ремеслу выучила. А то совсем бы девки пропали.
— Но так вы же сами говорили, что доход из-за импортных шуб прекратился.
— А-а доход! — закивала она головой. — Как сынок директором в моем ателье стал, — так я и причины искать стала всякие. На него с его Машкой-то капризной никаких доходов не хватит! Сколько мальчику зарплату-то определили?
— Две тысячи.
— Да как же, если
— Я узнавала. Сейчас платят на госслужбе по пятьсот. В супермаркете девушки по двенадцать часов на ногах стоят, а тысячу получают за испытательный срок, который длиться три месяца, после обычно обещают платить три, но к концу испытательного обычно увольняют. Две тысячи Павлу, по-моему, нормально, он же ничего не делает.
— Это для тех, у кого семья — нормально, там, в складчину выживают, а он сирота бездомный!
— Но ему же не надо снимать квартиру. К тому же он у нас лишь ночной сторож. Днем может ещё подрабатывать. Здесь лишь спать.
— Ой, жалею я его, все равно. Давай, показывай мальчика. — И пошла в комнату, где раньше на диване валялся Якоб.
— Да какой он мальчик?! — пыталась предупредить разочарование Галины Арнольдовны Виктория, следуя за ней.
Галина Арнольдовна остановилась перед глухо закрытой дверью, поправила декольте на огромных грудях и чуть ли не торжественно постучала. В ответ тишина.
— Вы давно к нему заглядывали?
— Якоб — не знаю, я вообще ни разу. Это теперь его комната. Дней пять назад я его видела мельком.
— У! Убью! — Погрозила ей локтем мать Якоба. — Сухари какие-то! Может, он с голоду уж и помер давно. — И постучала настойчивей.
— Че-его надо? — послышался мужской хрип из-за двери.
— Кто там? — Округлое лицо Галины Арнольдовны вытянулось от удивления.
— Он. — Ответила Виктория, — Сирота ваш.
Галина Арнольдовна тоскливо вздохнула и решительно распахнула дверь. Перед ней на её стареньком, от того и особенно милом диване лежал опухший, поросший щетиной в дым пьяный мужичок в ватнике:
— Чего надо? — с трудом повторил он свой вопрос уже членораздельно.
— Ах ты, скотина псивая! А ну вставай! Вонь какую развел! И в такую-то жару под тридцать градусов — в ватнике! Да ещё окурки по полу! Так ты мне здесь с папиросами спать удумал! Пожару захотел! А я ему ещё обед в судках принесла! — накинулась на Павла Галина Арнольдовна и, схватив грязное полотенце, висевшее на спинке стула, начала его колошматить за все свои тщетные материнские инстинкты разом.
— Че орешь? Кто такая? — Сев на диван, и обнаружив невероятно черные ноги, прикрывался полой ватника от порки Павел.
— Это мама Якоба, Галина Арнольдовна — только и успела представить её Виктория, как уже мать Якоба гнала его полотенцем в ванну, словно бычка хворостиной: — Я те покажу с такими ногами ходить.
— Нормальные ноги… А че… Я машины чиню.
Они скрылись в ванной комнате. От напора воды запели трубы, глуша её причитания и его оправдания.
Виктория снова села к себе за стол. В принципе рабочий день кончился. Пора было уходить. Ей сначала показалось неудобным оставлять Галину Арнольдовну с Павлом наедине, вдруг этот пьяный идиот начнет к ней приставать, но минут через пять после тупого сидения, прислушавшись к их мирным голосам, она поняла, что материнский инстинкт победил всевозможные остальные: Галина Арнольдовна, похоже, терла Павлу спину мочалкой, уже мирно наставляла, временами требуя наклониться, повернуться…