Морок
Шрифт:
Она здесь с мужем! Сказочное везение! Я не сомневался, что кассирша согласится перепродать нам билеты, ведь у меня хватит средств, чтобы отблагодарить ее. Но в сущности, это уже не поможет: рассвет застанет нас в пути! Мои отчаянные размышления текли своим чередом, пока я благодарил графиню, пока уверял ее, что оплачу билеты.
— С моим супругом вы тоже немножечко знакомы, мистер Смит!
Оказывается, я не заметил, как сбоку к нашей троице приблизился скромный, небольшого роста старичок. Мне было не до того, чтобы вникать в извивы судьбы, иначе я, наверное,
Посадка уже заканчивалась, когда мы с женой только начали проходить регистрацию. Я покрылся холодным потом, вдруг сообразив, что у нее, наверное, нет с собой загранпаспорта и все усилия бесполезны. Но оказалось есть, на всякий случай — вдруг друзья захотят ехать не на Кавказ, а в Крым.
Мы долго простояли перед пустой будочкой паспортного контроля: куда-то запропастился пограничник. Долго — это, наверное, две-три минуты. Жена пока приглядывалась к моему лицу. Легонько провела мне пальцами по векам и губам.
— Ужасно выглядишь! Не надо так. Ты держись. Я не хочу потерять еще и тебя.
Я сконструировал улыбку:
— На себя посмотри. Кто из нас хуже выглядит?..
Мы вбежали в самолет последними.
Ни покупая билеты, ни проходя регистрацию, я не поинтересовался, каким классом летим. Оказалось, бизнес. Удивляться не приходилось: я помнил графиню в мехах и бриллиантах.
Мы заняли свои места: рядом, по правому борту. Я по привычке пропустил Джей к иллюминатору, хотя сейчас ей было не до созерцания красот земли и неба.
Время больше не неслось вперед захлебывающимся галопом, выровняло свой ход, потом вовсе остановилось. Я перестал думать о самом худшем. Я вообще перестал думать. Я наконец ясно осознал одно: БЕСПОЛЕЗНО. Все бесполезно! Мы опоздали. Вся суета и спешка были только способом успокоить себя, отвлечь от главного. Теперь от главного больше ничто не отвлекало.
С каждым ударом сердца, все время натыкавшегося на торчащее между ребер тупое лезвие, с каждой падающей в небытие секундой из меня уходила жизнь. Я знал, что последняя ее капля вытечет, когда над горизонтом поднимется крошечный клочок солнечного диска. А дальше… Дальше начнется, наверное, совсем другая жизнь. В которой, может быть, найдется место радости, а то и счастью. Но в которой уже не будет, не будет никогда невесомого прикосновения пальцев этой женщины к моим губам, глуховатого, бархатистого голоса, с нежностью произносящего мое имя, печальных ореховых глаз моей дочери, упрямой льняной башки сына… А может, ничего не будет вовсе…
Я молчал, потому что говорить сейчас смог бы только об одном. Не стоит ли все-таки рассказать ей? Она имеет право знать!
Когда лайнер плавно покатил по рулежке, жена взглянула на меня с острой тревогой. Напряженно улыбнулась:
— Ну, пожелаем нам удачи?
Я
Самолет лег на правое крыло, прощаясь с Россией.
Десять километров над землей. На этой высоте мы увидим солнце гораздо раньше, чем внизу. Небо на востоке уже начинало светлеть.
— Джей! Я должен… я хочу тебе кое-что рассказать.
Я еще плотнее притиснул ее к себе. Почувствовал, как она задрожала. Вывернулась из-под моей руки, глянула в лицо измученными тревожными глазами.
— Витя! Что?! Ах, это. Я знаю.
— Знаешь?
— Да. Я все поняла тогда же. После нашего… привала. А когда ты попросил прощения за свое молчание, я поняла, что ты тоже…
Я замер.
Неожиданно жена порывисто прижалась губами к моему плечу. Отстранилась.
— Бедный! Как же ты долго держался! Спасибо. Но… Напрасно…
— По-ч-че-му же ты…
— Я не хотела тебе мешать. Если бы тогда я заговорила, то не смогла бы остановиться. Тебе только моих рыданий не хватало. Единственное, что я могла сделать для них, — это дать тебе возможность полностью сосредоточиться на вождении.
Она перестала сдерживаться, и слезы одна за другой покатились из ее глаз. Я крепко прижал ее к себе и даже не пытался успокоить.
Постепенно слезы иссякли. Обессиленные, мы молча летели рядом и глядели в бездну перед собой. Каждый — в свою.
Жена сидела вполоборота ко мне и могла видеть только иллюминаторы по левому борту. Я же смотрел в северо-восточную часть неба, по которой разливался все более сильный жемчужно-серый свет.
Внезапно она обернулась к окну, потом снова поглядела на меня.
— Ты не веришь в лучший исход?
Я отвел взгляд, закусил губу, думая, как лучше и точнее ответить. Она восприняла мою гримасу как ответ.
— Странно, — сказала задумчиво. — Я больше ничего не чувствую. Ни страха, ни паники. Ничего. Что это значит?
Она прикрыла глаза. Я попытался ослабить ворот тенниски; оказалось, он давно расшнурован. Над северо-восточным краем земли разливалось розовое зарево.
Я тоже опустил веки. Когда-то мы взялись за руки, и ее ладонь по-прежнему невесомо лежала в моей. Обе руки — ее и моя — были мокрыми от пота.
Я прислушался к внутреннему голосу, внимательно и честно. И готов был повторить вслед за женой: «Странно! Я ничего не чувствую. Ничего плохого». В сердце царило спокойствие — все та же ровная, невозмутимая розовая заря, что и в небе, по которому мы летели.
— Вот и все. Сейчас взойдет солнце.
Вздрогнув от слов жены, как от выстрела, я открыл глаза. Белая корона поднималась на востоке, разгоняя прочь розовые облака, вытравляя из самых дальних уголков неба густую ночную синеву.
Короткий визг, приближающийся топот маленьких ног, детский заливистый смех.
Мы с женой стремительно переглянулись.
Взрослый окрик. Топот детских ног в салоне эконом-класса стал удаляться.
— Пойди посмотри! — со страхом и надеждой попросила жена.