Морок
Шрифт:
Я забыл сначала о сыне и дочери, и мне стало легче, воспоминания о любимой жене очистились и возвысились. Долго так продолжаться не могло: наше семейное счастье было неотделимо от наших детей. Я забыл и жену. В душе еще теплился какой-то чистый и светлый образ, почти бесплотный. Потом и он пропал. Осталась только нелепая запись в ежедневнике.
От стыда я боялся даже глянуть в сторону жены. Мне казалось, она все это время — с того момента, как мы встретились, — ждет, когда же я, наконец, вспомню, хочет выяснить, насколько я плохой отец.
Я скосил на нее
Что за ерунда пришла мне в голову?! Неужели она стала бы проверять меня молчанием, когда родные дети в опасности?!
Нет, забвение бывает не только губительным, но и милосердным. Я боялся представить, что было бы с ней, как бы она себя чувствовала, если бы помнила. Какую мучительную дробь отстукивали бы в ее сердце пролетающие секунды!
Следя за дорогой и стараясь не давить слишком сильно на педаль газа, я стал просчитывать все возможные варианты дальнейшего развития событий, не исключая худшего. Существовала тысяча причин, по которым мы могли не успеть догнать их в срок. Что тогда произойдет?
Новое забвение? Теоретически возможно — если мы не выполним условия, поставленного ведьмой. Но я не мог себе такого представить. Вряд ли я споткнусь второй раз на тех же граблях. А тут достаточно помнить кому-то одному, чтобы морок развеялся.
Исчезновение детей? Мы будем знать о том, что они существовали, а больше никто во всем мире не вспомнит и не подскажет, где их искать? Очень страшно. Если так, то хорошо бы Джей осталась в неведении!
А не хочешь ли, услужливо подсказало воображение, теракт, пожар, неисправности в самолете, попадание в грозу, зону турбулентности и что там еще бывает?
Если что-то подобное случится, жена обязательно вспомнит. В этом и состоит посланное нам вдогонку проклятие! Вспомнит, когда будет уже поздно что-либо изменить.
Джей завозилась рядом, приподнимая спинку кресла. Я опять искоса взглянул на нее. Не сумел разглядеть в темноте лица. Она ни за что не простит мне молчания! Мы уже никогда не сможем быть вместе.
— Витя!
— Да?
— Я давно хотела тебе сказать… Пожалуйста, прости меня!
Я вздрогнул. Спросил осторожно, ожидая подвоха:
— За что простить?
— Я была несправедлива к тебе. Слишком долго тебе не доверяла. Боялась, что ты не такой, каким хочешь казаться, что ты хуже, чем есть.
Она говорила еле слышно, напряженно, как будто сдерживая слезы.
— Ты о чем?
Я не мог оторвать взгляда от дороги. Дождь прекратился, но тучи не разошлись. За пределами луча фар темень была — хоть глаз выколи!
— Много о чем… Да вот хотя бы с полтинником этим. Я тебя обидела. И про детей долго молчала, потому что боялась: вдруг ты не захочешь за ними ехать. И тогда еще, раньше… Ну, не важно… Ты ни разу ни словом не упрекнул меня. Все в себе держишь… Мне казалось, ты не слишком старательно меня ищешь. Думала: забудешь, найдешь другую, на том и успокоишься. Я перестала тебе звонить и писать: не хотела упрашивать, теребить… Прости!
О какой ерунде она говорит, подумал я. О каких мелочах беспокоится! Но… Ее бегство в Москву перед рождением сына… Простил ли я?.. Только что вспоминал те давние дни, и на сердце скребли кошки: чувствовал легкий
— Я ни разу по-настоящему не раскаялась. Только теперь.
Я повторил вслух то, о чем думал:
— Да, мне было очень больно. Я тебя прощаю. И ты прости мне мою скрытность, мое молчание…
Я, в отличие от Джей, просил прощения авансом и не хотел, чтобы она догадалась об этом.
— Я тебя люблю.
Я чувствовал то же самое. Но если бы только взаимная любовь в тот момент занимала мои мысли и чувства! Слишком большая тяжесть лежала на сердце.
Если я поделюсь с ней своим открытием сейчас, станет легче: не придется одному тащить груз тревоги и ответственности. Но если я скажу ей сейчас, в ситуации это ничего не изменит. Я за рулем. Я и один сделаю все возможное и невозможное, чтобы приехать вовремя и вызволить наших детей из пут наваждения. Пусть Джей отдыхает, ни о чем не беспокоясь. Кто знает, может быть, истекают последние мирные и радостные часы в ее жизни?
Я решил молчать.
Мы больше почти не разговаривали. Джей приткнулась виском к двери. То ли дремала, то ли думала о своем. Я не мог видеть, открыты или закрыты у нее глаза. Я полностью сосредоточился на дороге.
Глухая темнота по-прежнему царила и в беззвездном небе, и на пустынной в этот час земле. Как будто бы, бесшумно выскользнув из сибирской тайги и подступая к Волге, скрываясь за сплошной завесой туч, не крался к западу семимильными шагами на огромных мягких лапах рассвет — в погоне за самой короткой в году ночью.
На черном лобовом стекле, как на большом экране, снизу подсвеченном лучами фар, яркие живые картины кадрами документального кино сменяли друг друга.
Солнечный день, пыльная улица, высокий бордюр тротуара; его надо заранее заметить и аккуратно преодолеть. Обзор перекрывает большой сверток цветастой ткани с преобладанием лазоревых тонов. Внутри — в теплой кружевной глубине — самое чудесное на свете лицо со смеженными веками, с активно чмокающими пухлыми губами, с крошечной родинкой возле уха. Вот бровки недовольно сдвинулись, скривился в немом осуждении миниатюрный рот. Но глаза не открылись, напротив, зажмурились еще крепче. В следующий миг рябь недовольства улеглась, и безмятежный покой вновь разливается по лицу, окаймленному реденькой рыжей растительностью. Волосики щедро перемазаны зеленкой. Существо такое крошечное, что моя рука, прижатая к цветастой ткани, кажется несоразмерно большой и грубой.
Незаметно, плавно — не иначе компьютерная графика! — голубой конверт сменяется розовым. Огромные, бесконечно печальные дымчатые очи смотрят куда-то далеко, мимо моих застланных слезами глаз, куда-то в самую глубину моей души. Должно быть, то, что она — девочка, мой второй ребенок, моя дочка — там видит, ее устраивает. Она скупо улыбается — не мне, а своим собственным мыслям и наблюдениям — и утомленно закрывает глаза. Больно смотреть, какого труда, каких неимоверных усилий стоит этому субтильному созданию, заблудившемуся на тропинках мироздания ангелу вхождение в бренный мир…