Морок
Шрифт:
Печка опять работала на полную мощность. На расстоянии вытянутой руки от меня тускло белели в темноте салона голые коленки жены, поскольку она не стала снова надевать насквозь мокрые брюки, только обмотала вокруг бедер мою куртку, сухую с внутренней стороны. Она свернулась калачиком на сиденье, и единственное; чего мне не хватало в тот момент, — это деления на шкале обогревателя: мне хотелось поскорее организовать в салоне тропическую жару, чтобы жена, не дай бог, не простудилась.
— Знаешь, ты выбрал такой подходящий момент, — пробормотала она мечтательно. — Сегодня такой день… может кое-что интересное получиться.
Я догадался, как только она заговорила. Искоса
— Я — за! — сказал просто. — Буду очень рад.
Собственные слова показались мне знакомыми, как будто я уже произносил их прежде. Потом мне стало чудиться, что и ее реплика когда-то звучала. Я слышал, как тот же любимый голос мягко, доверчиво, чуть иронично произносит: «Знаешь, сегодня очень подходящий момент, может кое-что получиться…» Я видел рисунок обоев на стене и цвет постельного белья. Я чувствовал кожей тонкий шелк ее кокетливой ночнушки, завалившейся куда-то мне под бок.
До сих пор не знаю, действительно ли в тот момент молния ударила совсем близко от автомобиля, или ослепительная вспышка, сопровождавшаяся треском и грохотом, поразила только мой собственный мозг.
Я вспомнил!
Больше для меня в прошедшем не оставалось белых пятен и загадок. Из разлома между реальностями я вернулся в ту, что была прежде нашим с ней общим счастливым домом. Вспомнив, понял, что делаю сейчас, куда еду так неторопливо сквозь разверзшиеся хляби небесные.
От осознания жесткого смысла происходящего в первый момент захотелось сбежать. Хотелось остановиться, выйти из машины под дождь, глотнуть свежего воздуха, немного пройтись пешком, чтобы спокойно подумать. Но я не мог позволить себе останавливаться. В аэропорту чужого города меня ждали мои родные дети — наши с Джей родные Катюшка и Пит, и всего каких-нибудь три часа темноты оставались в моем распоряжении, чтобы найти их и забрать.
На жену старался не смотреть. Я не знал, как признаться ей, как повиниться. Волны чудовищного стыда накатывали на меня снова и снова. Как я мог оставить их без помощи? Как мог забыть?!
Мы с женой прожили вместе почти семь лет, и за все это время между нами произошла только одна настоящая размолвка. Зато какая! Она показалась мне тогда настоящей катастрофой.
Мы к тому времени больше года были вместе и ждали первого ребенка. Александра чувствовала себя отлично, врачи не находили ни малейших отклонений. Нам оставалось только радоваться и ждать — с удовольствием и нетерпением. Я, естественно, работал с утра до ночи, но выходные полностью посвящал жене. Мы ездили за город, гуляли по Лондону. Может, беда в том, что у нее не было в Англии друзей, никого не было, кроме меня. Да Гарри еще. Гарри часто к нам заходил, развлекал Альку, чтоб она не скучала.
Я предлагал ей вызвать маму, но она решительно отказалась. Сказала: для мамы переезд станет слишком большим потрясением, она не сможет приспособиться к жизни в чужой стране. Да еще в доме, где она не хозяйка. Разумеется, жена общалась с матерью и по телефону, а большей частью — по Интернету. Только вот беда, больше почти ни у кого из ее друзей в Москве Интернета еще не было, а письма… письма — дело долгое и голод общения не утоляют.
Наверное, свою роковую роль сыграла моя излишняя любовь к собственной профессии. Я решил, что лучшим развлечением для жены станут новости из России. Подключил ей через спутниковую связь все российские телеканалы, выписал
Вскоре жена стала проявлять непонятное беспокойство. Она нервничала, раздражалась по пустякам; я ловил на себе ее непривычный — холодный, изучающий — взгляд. Потом она стала задавать вопросы. На разные лады, но на одну и ту же тему: зачем ты на мне женился? Я вначале искренно объяснял: «Не зачем, а почему: потому что люблю тебя!» Потом отшучивался. Потом она спросила: «А если бы у нас не получилось детей, ты бы согласился жить со мной дальше?» Я бросился ее уговаривать, что все получится и дети обязательно будут; она почему-то расстроилась еще больше. Я испугался, поехал к ее врачу вытряхивать информацию. Все в порядке, был уверенный ответ, никаких поводов для беспокойства: беременность протекает нормально.
На мое счастье, Александра не умеет долго держать переживания и мысли в себе, обязательно все выложит, поделится. Однажды она попросила меня прочитать несколько заметок, вырезанных ею из газет. Попросила сказать, что я об этом думаю. Мне хватило одной, чтобы понять, но я послушно пробежал глазами все. Жена выжидательно глядела на меня. «Подлецы!» — в сердцах бросил я, отдавая газетные вырезки. «Кто?» — напряженно спросила жена.
Если бы я сразу понял, как много зависит от моего ответа, я не стал бы настаивать на объективной оценке. Но привычка подвела. «Либо те, кто это делает, либо те, кто пишет, передергивая и искажая факты», — сказал я, сделав последний шаг к расколу.
В заметках рассказывалось о горькой участи русских женщин, которые выходят замуж за иностранцев и рожают им детей. Потом коварный европеец отбирает у женщины отпрыска, пользуясь тем, что тот автоматически, по праву рождения является гражданином его страны. Вся могучая Фемида страны-захватчицы помогает ему. Несчастная мать остается настолько ни при чем, что даже видеться со своим ребенком не может.
Она выслушала внимательно мои рассуждения о достоверности газетных публикаций, а также телевизионных передач, которые тоже, я уверен, поднимали эту тему. Выслушала и ничего не сказала.
Подозрения жены очень сильно меня обидели. Я подумал, что они возможны, только если совсем не любишь человека и совершенно его не чувствуешь.
Холодно предложил отправиться к нотариусу и составить бумагу, в которой я пообещаю всячески содействовать получению нашим будущим ребенком российского гражданства и еще что-нибудь в этом духе — что она пожелает.
Она повисла у меня на шее, умоляя простить ее, утверждая, что любит меня, и уговаривая еще немножко потерпеть ее глупые прихоти. На неделе у меня свободного времени не было, мы договорились, что сходим к нотариусу в субботу.
Вечер того дня впервые за несколько недель прошел у нас тихо-мирно, в полном согласии. Так же пролетели еще несколько вечеров. Жена, казалось, совершенно успокоилась. В пятницу утром она с особенной нежностью провожала меня на работу, и я было решил, что вопрос о походе к нотариусу отпал.
Вернулся в пустой дом. Меня ждало довольно пространное послание, в котором жена снова просила простить ее и понять, объясняла, что в юридических тонкостях не разбирается и, какую бы бумагу я ни написал, ее это не успокоит. Писала, что я слишком дорог ей, чтобы терзать меня подозрениями, что ей слишком дороги наши отношения, чтобы подвергать их опасности…