Морф
Шрифт:
— Тварь, — процедил он сквозь зубы, — я бы тебя убил, но, к сожалению, это сделали до меня. Таких дур, как ты, вообще надо держать подальше от света…
— Ты… его… пытал, — прошипела я.
— Кого?
— Эльфа…
— А ты уверена, что это был именно эльф?!!
Внезапно он выпустил меня, и я бесформенным тюком сползла на пол. Тело по-прежнему меня не слушалось.
— Эльф, значит, — издевательски произнес Штойц, — а тебе не приходило в голову, что это мог быть вовсе не эльф, а существо, которое… стало похожим на эльфа, после того как сожрало его мозги? Нет, не приходило? Вижу, вижу, что подобные мысли не посещали твою
Я медленно закрыла глаза. Подозрения, которые закрались ночью легкими тенями, полностью подтвердились. Да еще как. И что теперь будет со мной? Он меня убьет окончательно? Или выпотрошит и набьет песком?
Некромант пнул меня носком сапога, покачал головой. И, надо сказать, еще ни разу я не видела его таким… опустошенным, что ли…
— Почему ты это сделала? Почему? Тебе было мало того, что ты живешь с нами как член семьи? Тебе не хватало развлечений? Хайо, зачем я вообще пустил тебя на порог?
— Отец, пожалуйста, — пробубнил откуда-то сбоку Гверфин.
— Заткнись, — ответил родитель, — заткнись, и пошел вон отсюда. Моли Хайо, чтобы жив остался.
— Она не знала, — почти выкрикнул юноша.
— Она не должна была лезть не в свое дело!
А я лежала на полу как сломанная кукла, и не могла ни пошевелиться, ни заплакать. Единственное, чего мне действительно хотелось — это обратиться в прах, и не смотреть больше в полные неясной боли голубые глаза Штойца.
Он склонился ко мне, несколько секунд рассматривал, а затем прошипел:
— Значит так, милочка. Кажется, я знаю, что теперь с тобой делать. Но, право же, видеть мне тебя больше не хочется. Пусть Шерхем сам решает…
Глава 11. Спокойствие
Казалось бы, все хорошо: королевские гончие отстали, словно канули в никуда, погода стояла вполне сносная, а свежая сорочка, привезенная Штойцем, напомнила о тех золотых деньках, когда лекарь Виаро был уважаемым в Талье человеком, по утрам кушал гренки с сыром и раз в неделю заходил в уютный кабачок пропустить стаканчик-другой. Но разум, взбудораженный погоней, начал выкидывать странные шуточки: Шерхему время от времени казалось, что за ним кто-то наблюдает. Чувство слежки было так сильно, что порой он даже ощущал покалывание меж лопаток, как будто неведомый соглядатай решил пробуравить там дырку. А однажды Шерхем вдруг проснулся среди ночи, и где-то на самой границе зрения метнулась в заросли расплывчатая тень. Он вскочил, выхватил из костра пылающее полено и бросился следом за лазутчиком, но не нашел даже и намека на то, что к нему кто-то приближался.
Оно попробовал использовать простую, лекарскую магию — но ничего человеческого поблизости тоже не обнаружил.
А если предположить, что шел за ним нечеловек, то… Шерхем не совсем понимал, отчего тот тащится следом так долго и до сих пор не напал, не проломил череп, не выпил, в конце концов, мозг…
Поразмыслив над этой одновременно и печальной, и смешной ситуацией, Шерхем пришел к выводу, что на состоянии его рассудка начинает сказываться бесконечное бегство в лесной глуши. Подумав еще чуть-чуть, лекарь развернул на траве затертую до дыр карту королевства Веранту.
На сей раз гончие загнали его непозволительно близко к замку Штойца. Это, конечно,
Шерхем взвесил все «за» и «против», а потом кусочком графита обвел в кружок поселение чуть западнее владений некроманта, означенное на карте как Малые коряги. Больших коряг в пределах Веранту не наблюдалось, но Шерхема это не смутило. Он свернул карту, сунул в дорожную сумку и пошел, продолжая ощущать на себе чей-то тяжелый взгляд. Нет, все-таки с такими симптомами лучше некоторое пожить с людьми. Даже Роф, шагай он рядом, не исправил бы положения — у здоровяка наблюдался один огромный недостаток: он был зомби.
Шерхем достиг цели своего путешествия к концу второго дня. Местность вполне оправдывала название: когда-то буря повалила здесь изрядное количество елей, вывороченные из земли корни поросли мхом, напоминая дохлых мохнатых пауков. Перебираться через всю эту красоту было непросто, Шерхем ругался сквозь зубы, порвал штанину и вышел к Малым корягам злой как собака. Деревня встретила его настороженным молчанием: видать, путники здесь были настолько редким явлением, что даже дворовые псы озадаченно примолкли, размышляя — то ли дремать дальше, то ли поднять шум. Оглядевшись, он подсчитал количество дворов — пять штук, коров — две, козы — четыре, питейное заведение — одно, да и то с заколоченными окнами. Наверняка раньше близ Малых коряг пролегала какая-нибудь приличная дорога, тогда и трактир не пустовал, а потом… наверное что-то изменилось, и деревенька начала медленно сползать в пропасть забвения.
Шерхем прислушался к себе: невидимый соглядатай отстал, смятый свежими впечатлениями. Лекарь воспрянул духом и зашагал к первому двору. Вот оно, лекарство от сумасшествия! Всего-то добраться до людей. Вряд ли они тут же побегут сдавать его гончим, в таких глухих и далеких от столицы местах народ простой, и преданных слуг его величества не очень-то жалует.
Затявкала собачонка размером не больше курицы. Из-за плетня высунулась белобрысая голова мальчугана, по самые глаза вымазавшегося вишневым соком. Он поморгал, глядя на Шерхема как на неведомую зверушку, а потом метнулся куда-то вглубь двора, вереща и вопя. Спустя несколько минут из калитки высунулась его мать. Или сестра — тут уж Шерхем не разбирался, да и к чему? Она была молодая, румяная и очень белокожая, даже слишком белокожая для простой крестьянки. Голову венчало подобие короны из льняных, выгоревших на солнце кос, шея была повязана черным платком.
— Чего надо? — спросила женщина и окинула Шерхема подозрительным взглядом.
Выглядел он, конечно, не лучшим образом. Но, во-первых, уже очень давно ему было плевать на свой внешний вид, а во-вторых, путешествие сквозь коряги никому не добавляет шарма и очарования.
— Я лекарь, — сказал он, — хочу попроситься на постой.
— Ой, да какой ты лекарь! Лекари — господа знатные, в каретах разъезжают. А на тебя посмотришь, так вылитый лихой молодец. Шел бы ты отсюда… пока собак не спустила.