Молодость
Шрифт:
«Обязательно придет он к Насте… Недаром был приемным отцом», — думал Степан, почему-то связывая с огреховским приходом в коммуну постоянное беспокойство за жену и детишек.
Отправляясь на фронт, Степан, конечно, понимал, что подвергает семью опасности. Его смертный враг был на свободе, а сейчас, в связи с приближением фронта и прорывом в тыл казачьих сотен Мамонтова, представлялись большие возможности для Ефима Бритяка. Эти думы терзали сердце Степана днем и ночью, даже в минуты схваток с белыми.
Терехов, желая попотчевать дорогого
— Прошу, Степан Тимофеевич, отведать нашего, как говорят, хлеба-соли. Не удалось нам с Николкой затесаться в твой полк, немало мы горевали. А вот и свиделись! И не раз еще встретимся, пока сбросим в Черное море белых! Выпьем, чтобы дома не журились.
Степан понюхал поданную ему чашку, поморщился,
— Где ты берешь спирт, Терехов?
— Где беру? — цыганские глаза командира заградительного отряда сузились. — Взял еще в тот раз, когда после царицынского ранения в госпитале отлеживался.
Сестричка налила. «Тебе, говорит, миленький, опять в огонь идти, пригодится». А я попал к вам в уезд с продотрядом и, видишь случая такого небыло… доберёг.
Друзья выпили по маленькой. Николка между тем разрезал вареную курицу, взял себе крыло и с увлечением принялся за дело.
— Куда же дьявол понес Мамонтова? — недоумевал Терехов. — Летит очертя голову. И сразиться с ним по-настоящему не пришлось! В Москву, что ли, надумал раньше других попасть?
Степан смотрел в сторону.
— Надумал контру поднять в тылу нашего фронта. Дескать, поднимались в прошлом году уезды, стрелял в Москве Трехсвятительский переулок, а теперь только услышат мужички казачий свист — сразу Россия Советской власти не досчитается.
— Тю-тю! Размечталась генеральская образина! Прохладить бы его свинцовым дождичком!
— На Мамонтова надо кавалерию пускать. Иначе он много бед натворит. Конечно, с восстанием ничего не получится, но на такое «геройство», как здесь, в деревне, он способен.
Потолковали еще о положении на фронте. Всех удручало, что начавшееся контрнаступление наших войск в районе Лиски явно выдыхалось., не дав ощутительных результатов. Видимо, Деникин, не сумев заставить Мамонтова выполнить свой приказ о разгроме Красной Армии с тыла, все же извлек пользу из рейда непослушного генерала, оттянувшего на себя боевые части и тем самым ослабившего силу контрудара.
С улицы донесся мерный топот солдатских ног. Сверкая штыками, перед окнами двигалась разморенная на жаре пехота. Ближе к избам, сторонясь от поднятой армейскими сапогами пыли, шел командир. Он был невысок ростом, с кривыми по-кавалерийски ногами и солидным животиком, несколько перевешивающим туловище вперед. На крупном лице его лежала печать утомления и скуки, а во всей фигуре было что-то вкрадчивое, хитровато-озорное.
— Время расстаться: полк выступил, — сказал Степан, глядя в окно. —
— И не нашлось у вас на первый батальон строевого командира? — удивился Терехов.
— Стало быть, в штабе фронта о Халепском иного мнения. На днях прислали для укрепления командных кадров.
— Из бывших офицеров, значит?
— Полный капитан. Занозистый такой: всех поучает, корчит из себя академика! Смотрю, нынче предлагает мне заменить политинформацию зубрежкой брошюры Троцкого о перманентной революции.
— Так! И что же ты, принял совет?
— Я сделал вид, будто не понял его, и говорю: «Почему вы, товарищ комбат, отращиваете животик? Ведь он военному человеку мешает!» Сморщился, покраснел от злости и отвечает вопросом на вопрос: «А каким же образом, товарищ комиссар, я от живота избавлюсь?» — «Самым обыкновенным образом, говорю, утром рассыпайте коробок спичек на пол и собирайте по одной, каждый раз сгибаясь и выпрямляясь… Настоящим строевиком будете!»
Все засмеялись.
— Эх, нашу бы силушку да в хорошие руки! — вздохнул Терехов.
— Что ты хочешь сказать? — спросил Степан, внимательно следя за игрой мускулов на смуглом лице собеседника. — Насчет военспецов сомневаешься?
— Разное бывает. Ясно, и военспецы — важный оселок, на котором можно навести нам свою остроту, а можно и затупить совсем. М-да… Слыхал? Троцкий здесь на трех поездах раскатывается! В одном едет, остальные для безопасности персоны спереди и сзади, набитые телохранителями. Тут же находится трибунал, чтобы по малейшему поводу чинить суд и расправу. Это называется у Троцкого: поднимать дух армии!
— Такими средствами можно воевать только против своих,
— Именно! В прошлогодних боях с красновскими казаками отличался у нас на царицынском фронте комбриг Пшеничный. Парень из ростовских мастеровых — душа с товарищами и огонь в делах. Глядим, потянули к ответу. За что? А, видишь ли, Пшеничный совершил «чудовищное преступление»: лично участвуя в атаке на решающем участке, опоздал явиться к поезду Троцкого. Тот придрался, вызвал ответный гнев комбрига и тут же сдал героя в трибунал.
— И трибунал осудил?
— Да уж не оправдал! У Троцкого везде подручные сидят. Пшеничный-то держался до последней минуты молодцом. Рыл вместе с бойцами яму и шутя приговаривал: «Мне, ребята, большую не надо. Мой отец был малоземельным — на трех осьминниках крутился, а сам я вовсе пролетарий. К чему теперь жадничать?»— И все поглядывал с надеждой на дорогу. После работы сказал: «Покурим, друзья, еще солнце высоко, а за смертью бежать недалеко… Сейчас каждая затяжка стоит жизни: может, ЦИК успеет помилование прислать на мою телеграмму». — Долго курили… Бойцы жалели комбрига, но ничего поделать не могли. Когда солнце закатилось, Пшеничный встал, глянул на темнеющую дорогу и подошел к яме. «Что ж, братцы, говорит, похоже, не дошла моя правда до Кремля. Давай кончать, а то затомил я вас…»