Молодость
Шрифт:
У вокзала царила паника: толпа людей с криками пробивалась на перрон и приступам брала подвижной состав. На площади и в прилегающих улицах образовалась запруда из ящиков, мешков, тюков… А машины с эвакуационным грузом все подъезжали.
Внезапно на Советской улице затрещал пулемет. Ему отозвался другой, третий. Это неслись по городу броневики с засевшими в них предателями. Они открывали огонь по окнам учреждений и по безоружной толпе.
Сделав переполох, броневики поспешили уйти к Моршанску. И тотчас вдалеке грохнул орудийный выстрел. Над Тамбовом поднялся свист и гром: снаряды
Утром на подступах к городу показались казаки. Они мчались, размахивая клинками, и кричали бойцам артиллерийского дивизиона:
— Сдавайтесь, хлопушники! Комбриг Соколов — у нас, замки с орудий сняты! Пальнуть вам нечем!
Их встретили винтовочными залпами курсанты пехотной школы, но казаки прорвались сквозь редкую цепь красноармейцев. Бой превратился в отдельные — очаги сопротивления.
Ефим, притаившись на одном из пустырей, видел, как упорно отстреливался китаец-доброволец у склада. Вероятно, он стоял здесь часовым и его забыли сменить отступившие подразделения. Бережно расходуя патроны, китаец метко снимал донцов, пытавшихся овладеть складом, и уже краснели перед ним в бурьяне лампасы и околыши фуражек убитых.
— Не трусишь? — крикнул Ефим, подползая сзади.
— Моя не бойся, — оглянувшись, ответил китаец, — моя большевик!
Он прицелился в скакавшего казака, но выстрелить не успел… Ефим разрядил в спину героя свой маузер.
Город стонал от проносившейся по улицам бешеной конницы, от криков и пальбы. Мамонтовцы хватали и расстреливали на месте коммунистов, советских работников, женщин-активисток. Есаул Рогинский, допрашивая сотрудницу губчека Марию Федотову и не добившись признаний, выпустил в нее семь пуль из нагана.
За вокзалом раздался оглушительный взрыв. Это по приказу Мамонтова был уничтожен железнодорожный узел.
Возле банка торопливо спешивались казачьи сотни, выламывая двери, устремлялись в кладовые. Станичники набивали переметные сумы золотом, серебром и керенками.
Открывали церкви, приторачивали к седлам узлы с богатыми сокровищами алтарей. Гостеприимная буржуазия радостно принимала у себя «освободителей». Начались кутежи. К пьяным грабителям-казакам присоединились выпущенные из тюрьмы уголовники. Они растаскивали склады с мукой, крупой, солью, мануфактурой. Загуляла анархия — мать порядка!
Ефим ждал награды. Однако Мамонтов забыл о нем.
Глава тридцать девятая
Когда полки Мамонтова окружали Козлов, имея своей целью захватить штаб Южного фронта и Реввоенсовет, руководство этой ответственной операцией было доверено командирам дивизий—генералам Постовскому и Толкушкину. Сам же прославленный военачальник задержался в недавно организованном совхозе племенного животноводства, отбирая для себя шестьдесят лучших коров,
— Отправьте их под надежной охраной в Нижне-Чирскую, — приказал Мамонтов адъютанту, с удовольствием вспоминая станицу, где поднял он в прошлом году мятеж против Советов и где принимали его в число почетных казаков.
Звуки боя, отчетливо доносившиеся из города, стали затихать. Сначала прекратили огонь батареи. Затем смолкла
Прискакал чубатый хорунжий от Постовского. Сдерживая храпящего, в клочьях пены коня, вскинул ладонь к запыленному козырьку фуражки:
— Город занят с налета, ваше превосходительство! На станции — сотни вагонов добра, цистерны со спиртом. Коммунисты перебиты!
— А штаб Южного фронта попался?
— Никак нет, ваше превосходительство! Удрал в последний момент! Потому-то и задержалась эвакуация поездов с ценностями. Видимо, местные власти надеялись…
— Коня! — свирепо гаркнул Мамонтов, не слушая больше хорунжего. Усатое лицо его, сильно загоревшее в дни рейда, отливало бронзой. — Передайте генералу Постовскому, что он кретин! Я покажу ему, как решать военную задачу!
— Слушаюсь, — испуганно козырнул хорунжий и ускакал.
Мамонтов ехал по улицам Козлова, кидая волчий взгляд на разгул пьяных казаков. Сейчас он презирал эту банду, обманувшую самые радужные его надежды.
— Им бы только грабить, — говорил Мамонтов, остановившись возле отведенного ему дома. — Сколько взяли спирта? — спросил он адъютанта и, не ожидая ответа, приказал — Вылить на землю! Иначе корпус падет без сраженья…
Осматривая помещение, Мамонтов надменно отвечал на приветствия штабных офицеров, которые занимались упаковкой добычи, составлявшей долю самого командира «донской стрелы». Здесь были золотые и серебряные подсвечники, церковные чаши, старинные иконы в дорогих окладах, сосуды, фамильные столовые и чайные приборы, много жемчуга и бриллиантов.
Мамонтов размахнул на стороны свои пушистые усы и заметно подобрел.
Хотя и знал Мамонтов, что в тылу красных вели разрушительную работу шпионы Антанты, что советскую армию предавали военспецы, однако главную заслугу рейдовых побед он приписывал себе.
Но после взятия Козлова дела пошли хуже. Местные гарнизоны, прослышав о повадках и нравах белых, принимали решительные меры обороны. На подступах к Лебедяни мамонтовцы попали под такой губительный огонь заградительного отряда, что вынуждены были развернуть главные силы и наступать со всеми предосторожностями. Отряд дрался упорно, проявляя удивительную находчивость, нанося врагу чувствительный урон. Отошел он лишь тогда, когда кончились патроны, а разведка сообщила о падении у него за спиной Ельца.
Героически сражались в Ельце красные курсанты и кавалеристы, встретившие дружными залпами казачьи сотни. Засевшая в мужском монастыре пролетарская коммуна косила белых из пулеметов. Но здесь, как и в Тамбове, участь города решило предательство. Начальник пехотных курсов Иванов, подкупленный вражеской разведкой, в разгар боя отдал приказ по гарнизону: «Спасайся и бросай оружие!» Затем перескочил с группой офицеров царской выучки к противнику. Преданные _ командирами, лишенные общего плана и руководства, советские войска отбивались на улицах города от наседающих донцов. Они дрались несколько часов, укрываясь за каменными оградами. Только огонь казачьих батарей, подвезенных на прямую наводку, окончательно сломил оборону.