Молодость
Шрифт:
— Что-о-о? — генерал отшвырнул карандаш и положил руки на стол, — руки грубого и жестокого убийцы. — Я вот прикажу сейчас моим донцам прописать тебе «революцию!»
— Виноват, ваше превосходительство…
— Молчать! Ты у меня запляшешь под шомполами, с-сук-кин сын! А затем получишь пеньковый галстук на шею, как и все остальные совдепщики, что попадутся мне на пути! Говори, кем послан! Какие сведения собираешь?
— Ваше превосходительство, тут вы ошибаетесь… — М-мол-чать!
Генерал медленно вылез из-за стола, выставляя острые плечи, затянутый в белый китель, с Георгиями и золотой
— Признавайся! Иначе смерть твоя будет горька! Глаза их встретились. Ефим усмехнулся, скривив дрожащие губы; достал кипарисовый крест и показал на нем три метинки. Мамонтов еще минуту прожигал его волчьим взглядом, точно сожалея об ускользавшей жертве. Однако условный знак секретного агента произвел надлежащее действие.
— С этого, и начинали бы, господин унтер, а не с комитета, что завтра у меня закачается на перекладине;—проворчал генерал и отвернулся.
Ефим осторожно шагнул ближе. Он уже читал в белогвардейской газете о крутом нраве и прочих особенностях донского вояки:
«Расспросите о нем тех, кто окружал его в жизни раньше. О нем скажут: «Беспокойный Мамонтов! Неуживчивый Мамонтов! Больше месяца не служил на одном месте. Менял службу. Менял полки. Много хлопот доставлял начальству. Много тревог своим близким. Зря ставил на карту свою жизнь и чужую. Играл смертью своей и чужой».
Теперь Ефим убедился, что встреча с генералом могла кончиться гораздо хуже.
— Комитет создан левыми эсерами, ваше превосходительство, — заговорил он, потирая ушибленную щеку, — но руководят им надежные люди. Они то и послали меня к вам.
— Зачем?
— Информировать о благоприятной обстановке для вашего продвижения… Дорога на Орел свободна. Войсковых резервов нет. Население деморализовано повстанцами Клепикова. Комитет гарантирует вам на этом направлении полный успех и не исключает возможности захвата Москвы.
Мамонтов кинул на пришельца огненный взгляд и задумался. Совершая прорыв фронта, он имел приказ Деникина ударить в тыл красным полкам, сгруппированным в районе Лиски. Но первая удача окрылила его, а этот унтер словно угадал неотразимую, пьянящую разум, честолюбивую мечту генерала о глубинном рейде к центру Республики. Да, он подтверждает жизненность затаенной мысли, даже гарантирует от имени контрреволюционных сил в стане большевитав прямую дорогу на столицу.
Ефим Бритяк послужил ничтожной пылинкой, что перевесила чашу весов. Оставшись один, Мамонтов уже видел себя перед древними стенами Кремля. Оглушенный громом Предстоящей победы и славы, он презрительно растоптал приказ главнокомандующего и принял безумное решение — углубляться в Черноземье.
У Деникина не было возможности принудить к подчинению скакавшего где-то по некошеным орловским нивам строптивого донца. Кусая от злости седые висячие усы, он изливал окружающим горечь оскорбленного властолюбца.
Однако тяжкая и непростительная обида его потонула в буре восторгов белого Юга, с трепетом и вожделением следившего за полетом «донской стрелы».
Глава тридцать пятая
Ехали долго. Часами, а то и сутками отстаивались на запасных путях. Привыкали к вагонной скуке, лязгу
Даже молодцеватый, не терпящий беспорядка Пригожин все неохотнее отлучался для выяснения обстановки. Сняв ремни снаряжения, расстегнув ворот гимнастерки и сбросив под нары франтовские сапоги, он лежал голоногий, жевал свежий огурец или яблоко, и всем своим видом как бы говорил: «В конце концов один в поле не воин».
Пригожий ласково беседовал с Николкой, давая ему разные поручения. И мальчуган чувствовал себя на вершине блаженства, когда приходилось лететь к станции за кипятком, свертывать туго, по-походному, командирскую шинель или покупать у деревенских теток продукты.
Красноармейцы тоже — каждый по-своему — полюбили юного добровольца. Один, глядишь, сунет в ладони паренька горсть спелой вишни, другой достанет из заветного мешка кусок сахару, а синеглазый весельчак Бачурин угощал домашними подорожниками. Лишь старик Касьянов — так называли его бойцы — ворчал:
— В германскую мы повидали таких героев… мослы бы только на кухне глодать… Вольноперы!
Но слова Касьянова не обижали Николку. Они тонули в дружеской атмосфере окружавших людей. Мальчишка до такой степени сжился с новыми товарищами, что вовсе забыл о недавней грусти, которая сопутствовала одинокому скитанию по шпалам.
Рано утром эшелон остановился у большого вокзала. — Выылезай! — скомандовал Пригожий. Проснувшиеся красноармейцы посыпали из вагонов, прихватив несложное имущество: скатки, вещевые мешки, котелки. Быстро построились, подровнялись, сдвоили ряды.
— Смир-рно! Ша-агом марш!
Гулом отвечала пыльная дорога на ритмичные удары солдатских ног. Она обсажена старыми ракитами и возвышается, как дамба, над зелеными огородами предместья.
Бачурин запел:
Слушай, рабочий, Война началася: Бросай свое дело, В поход собирайся!Дружно рванули молодые голоса:
Смело мы в бой пойдем За власть Советов И, как один, умрем В борьбе за это!Пел и старик Касьянов, и командир, шагавший с левой стороны колонны, и Николка, неся под мышкой зипунный пиджак.
Рвутся снаряды, Трещат пулеметы, Но их не боятся Красные роты,Николка не чувствовал под собой земли. Песня распирала ему грудь, туманила взор. Хотелось плакать от необъяснимой радости. Он был готов на любой подвиг.
Дорога вывела на городскую улицу. Попадались вывески булочных с франзолями и кренделями. А вот и просторная площадь, спозаранку забитая торговым людом. Голосисто предлагают ведро слив за пять копеек, арбузы по копейке, чуть не даром отдают помидоры и всякую огородную снедь. Эдакой дешевизны северные жители, и особенно питерцы да москвичи, и не слыхали.