Молодость
Шрифт:
После грандиозного банкета, где рекой лилось шампанское, играла музыка и произносились тосты, Деникин поехал в штаб Кавказской армии. Там уже собрался весь генералитет. Высокий, сухой, постоянно суровый Врангель с немецкой педантичностью начал докладывать обстановку на фронте. По мере того как он переходил к ближайшим перспективам, главнокомандующий убеждался, что командармы уже провели совещание и договорились навязать ему свою волю.
— … Впредь до завершения операций войск генерала. Эрдели, — густым, ревущим басом читал по шпаргалке барон, — овладения Астраханью и нижним плёсом Волги, что дало бы возможность войти в реку нашей Каспийской флотилии, движение на север приостановить
Деникин погладил свисающие усы, переглянулся с начальником штаба ставки генералом Романовским—быстроглазым, надменно-лукавым интриганом — и сказал Врангелю с подозрительной усмешкой: — Ну, конечно, первыми хотите попасть в Москву…
Он сказал это в легком, шутливом духе, но впечатление было такое, словно барону дали пощечину.
Врангель завидовал Деникину и претендовал на его место. Ему стоило невероятных усилий, тонкой лести, безмерных обещаний, чтобы склонить на свою сторону влиятельных генералов. Командарму Доброволии — девятипудовому гиганту в пенсне, храброму и вечно пьяному Май-Маевскому — он обещал пост военного и морского министра в случае занятия Москвы. Скрытного, внешне покладистого Сидорина—командарма Донской — прочил в начальники генштаба. Сам же якобы собирался удовольствоваться скромной должностью инспектора кавалерии.
Реплика Деникина обнажила тайный замысел соперника.
Сдерживая бешенство лишь привычкой к дисциплине, Врангель продолжал настаивать. Высокий и черный, с крестом английского короля на груди, только что полученным от британской миссии за Царицын, он считал себя героем дня и лучшим стратегом России.
— Я прошу, ваше превосходительство, подумать — сказал барон предостерегающе, резко опуская на стол сжатый кулак. — Я категорически возражаю против головокружительных темпов наступления! Надо прочно закрепить отбитую территорию и непременно соединиться с уральским фронтом Колчака! Вам известно, что в этом походе, где мы не имеем в резерве ни одного штыка, все поставлено на карту?
Деникин встал и молча направился к выходу, сопровождаемый Романовским. Тихий розовый туман блаженства, навеянный успехом, стал неожиданно меркнуть.
На всю ночь закрылся главнокомандующий в салоне, а утром велел позвать генералов и здесь, среди мягкой мебели и дорогих ковров, прочитал им приказ:
— Имея конечной целью захват сердца России — Москвы, — наступать: Добровольческой армии генерала Май-Маевского на Орел — Тулу — Москву; Донской армии генерала Сидорина развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж — Козлов — Рязань и б) Новый Оскол — Елец — Кашира.
Деникин поднял голову, кольнул ненавистным взглядом злобную фигуру барона, которому надлежало попасть в столицу последним, и добавил:
— Кавказской армии генерала Врангеля двигаться по маршруту: Пенза—Рузаевка — Арзамас — Нижний Новгород — Владимир — Москва.
Кончив чтение приказа и хитро посмотрев на озадаченных генералов, Деникин хвастливо заявил:
— Да, вот как мы стали шагать! Для этой директивы мне, господа, пришлось взять стоверстную карту!
Перед отъездом в ставку Деникин неожиданно получил от Врангеля письменное донесение, что части Кавказской армии форсировали Волгу и установили связь с уральскими казаками.
Он поморщился. Небрежно кинул донесение в кучу бумаг на столе. Правда, он писал раньше, в самом начале похода, Колчаку о соединении фронтов, как первоочередной задаче,
— В настоящий момент это не является решающим фактором, — сказал он представителям прессы, — так как добровольцы, кубанцы и донцы находятся у цели.
Глава тридцать четвертая
Приказ Деникина был разослан войскам, и наступление развернулось по всему фронту. Белые ломились вперед, рассчитывая к зиме покончить с коммунизмом и зажить, как прежде, в дворянских поместьях, завладеть фабриками и заводами. Множество английских, французских, американских инструкторов, журналистов и темных дельцов следовали за огненным валом, предвещая в мировой буржуазной прессе скорую развязку.
Советское правительство спешно готовило отпор врагу. Газеты напечатали письмо Центрального Комитета партии к своим организациям: «Все на борьбу с Деникиным!» Это письмо, написанное рукою Ленина, начиналось словами:
«Товарищи! Наступил один из самых критических, по всей вероятности, даже самый критический момент социалистической революции».
В нем глубоко вскрывались причины временных успехов противника, ставились боевые задачи перед партией и народом. В нем говорилось о работе среди мобилизованных граждан и даже дезертиров, о помощи армии, о сокращении невоенной работы, об активизации патриотической деятельности в прифронтовой полосе, о военных специалистах, о беспощадном подавлении контрреволюции в тылу.
«Советская республика осаждена врагом.
Она должна быть единым военным лагерем не на словах, а на деле».
Так звучал исторический призыв. И народ поднялся на защиту родной страны. Промышленность дала Красной Армии винтовки, пулеметы, орудия, боеприпасы. Крестьяне везли государству хлеб. Войска, получив серьезную поддержку, остановили белых на линии реки Сейм — Лиски — Балашов.
Началось усиленное сосредоточение красноармейских частей в районе Лиски для контрудара. Но Деникин, узнав об этом из донесений агентурной разведки, делает «ход конем» — бросает на позиции у Новохоперска казачий корпус Мамонтова. Идея смелого использования крупных соединений конницы, способной молниеносно прорвать фронт и разрушить неприятельские коммуникации, запала в голову Деникина еще на царицынском совете с Врангелем и другими генералами. И вот он приказал командарму Сидорину осуществить эту необычайную экспедицию.
В состав корпуса вошли кавалерийские дивизии генералов Постовского, Толкушкина, Кучерова и отряд пеших казаков—пластунов. Численность его не превышала семи тысяч сабель и двух тысяч штыков при двенадцати орудиях, трех броневиках и нескольких грузовых автомобилях, вооруженных пулеметами. Утром десятого августа Мамонтов нанес поражение двум красным полкам на стыке 8-й и 9-й армий, пересек линию фронта и двинулся по тылам Республики.
В одной деревне Воронежской губернии к Мамонтову привели бледного весьма настырного молодца: с рыжеватыми усами, который домогался увидеть самого генерала. Казакам он заявил:
— Я выполняю важное поручение тайной организации.
Его обыскали, но ничего не заметили, кроме кипарисового креста и темного шрама на груди, оставленного пулей.
— Кто такой? — Мамонтов поднял от стола, накрытого топографической картой, усатое, аскетическое лицо с отливающими бронзой волчьими глазами. — Что надо? Посетитель вытянулся, обнаружив признаки казенной муштры. Сиплым от волнения голосом доложил:
— Старший унтер-офицер Ефим Бритяк! Я послан из Орла к вашему превосходительству комитетом спасения родины и революции…