Мои Друзья
Шрифт:
Он делает глубокий вдох и берёт себя в руки. Перебирает воспоминания, как разбросанные на подоконнике бумаги на сквозняке.
— Это началось одним весенним днём того года, когда нам было четырнадцать, — наконец вспоминает он.
Али нашла бутылку жидкости для мытья посуды в кладовке у папы. Папа, который любил веселиться, любил и устраивать вечеринки — а если вечеринок слишком много, приходится потом мыть пол. Так что Али притащила мыло в школу. Йоар вырезал кольцо из проволоки от забора, и они с Али и другими провели целый день, пуская пузыри в пустой лестничной клетке. Скользили, смеялись,
Старшие обошли Али как кучу листьев. Когда проходили мимо Йоара, Теда и художника, одна из девочек бросила брезгливый взгляд на их испачканную одежду и прошипела подругам: «Несёт, как от бездомных».
Йоар воспринял это очень болезненно: на нём же мыло, чёрт возьми, его одежда никогда не была чище! Али фыркнула:
— Ты видела волосы у этой девчонки — прямо идеальные! Как у неё так получается? Она спит стоя? Эльфы залетают к ней в окно каждое утро и нашивают одежду прямо на неё?
— Эльфы не летают, идиотка, — уверенно ответил Йоар.
И между ними разгорелся спор — есть ли у эльфов крылья. Али была убеждена, что есть. Йоар был уверен, что эльфы живут в лесу и ходят с луками и стрелами. Али что-то пробурчала ему — возможно, «тупой осёл» — и они подрались. Как обычно. Их прервал вскрик — но не от Али или Йоара. Из лестничной клетки. Девочка с идеальными волосами поскользнулась и упала: кто-то оставил мыло на ступеньках.
Вот так всё и началось. Случайность.
На следующий день девочка с идеальными волосами пришла в школу на костылях. «У меня сломана нога!» — очень серьёзно сказала она учителям, быстро сообразив, что это способ не ходить на физкультуру. Девочка с идеальными волосами терпеть не могла физкультуру, потому что там приходилось переодеваться в одной раздевалке с девочками, которые были далеко не идеальными, а это могло быть заразным. Так что нога была сломана целых два дня — пока несчастная девочка не потеряла память, потому что мимо окна столовой прошла симпатичная собака. Девочка с идеальными волосами выбежала её погладить, забыв взять костыли.
Надо признать: собака была невероятно симпатичной. Даже Тед, который относился к собакам примерно так же, как девочка к физкультуре, вынужден был это признать. Выглядела как плюшевый медведь из плоти — что, может, и не звучит особо мило, но было именно так. В любом случае — это была школа. А в школе все знают одно: пара костылей, оставленных без присмотра в комнате, рано или поздно окажется на крыше. Что одноклассники девочки с идеальными волосами и несломанной ногой немедленно и осуществили.
Поэтому очень пожилому уборщику школы пришлось лезть за костылями на крышу. Была весна, но зима об этом не знала — ночью температура всё ещё опускалась ниже нуля, и на крыше было скользко. Пожилой уборщик оказался в больнице: упал и сломал ногу по-настоящему.
Вот как молодой человек, которому предстояло изменить мир, получил работу временного уборщика.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Его звали Кристиан. Ему было двадцать лет. У него было нежное сердце и широкая улыбка. Работу он получил только
Мальчик никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Они оба засмеялись — это было как стоять на носу корабля и видеть на горизонте очертания родной земли.
— Прости, ты весь в краске! — сказал уборщик, увидев пятна на рубашке мальчика.
— Ничего, она и так была грязная, — застенчиво сказал мальчик, поднимая рюкзак с земли и случайно роняя альбом.
Уборщик улыбнулся — как кто-то, машущий рукой сквозь туман.
— О! Ты рисуешь?
Мальчик в ужасе кивнул.
— Идём со мной!
Мальчик пошёл за ним за угол гимназии, между стеной и забором — в такое укромное место, что даже школьные курильщики его не нашли. Уборщик говорил так быстро, что глаза бегали, а рот продолжал двигаться после слов, как будто голос шёл с опозданием.
— Мама устроила меня сюда. Я обещал вести себя хорошо. Но директор велел покрасить эту стену в белый! Что за чудовище? Есть что-нибудь хуже белых стен?
— Нет! — немедленно ответил мальчик.
Потом застенчиво улыбнулся — подавленный запахом краски и чужим дыханием — и прислонился к стене так, словно мог прямо сквозь неё провалиться. Белой? Она была чем угодно, только не белой. Уборщик нарисовал ангелов, птиц, бабочек и драконов. Потом рассказал мальчику, которому предстояло стать всемирно известным художником, слова мамы — о крыльях и о том, что все дети рождаются с ними.
— Если тебе странно — будто ты нигде не вписываешься, — это потому, что у тебя ещё есть крылья. Они трутся под кожей, — улыбнулся уборщик. Потом похлопал одного из драконов на стене и добавил: — Мне придётся закрасить всё белым. Директор с ума сойдёт, если не закрашу…
— НЕТ! — крикнул мальчик, потом добавил: — Не делай этого. Я никогда не видел, чтобы кто-то так рисовал.
— Пфф, — ухмыльнулся уборщик. — Спорю, ты рисуешь лучше!
— Я ужасно рисую, — пробормотал мальчик — с видом человека, вот-вот готового убежать.
Тогда уборщик вложил ему в руку кисть — не прикасаясь к коже — и сказал:
— Знаешь, что мама всегда говорит? Можно стать в жизни кем угодно — только не критиком. Ни чужого, ни себя. Быть критиком так легко: любой трус на это способен. Но искусству не нужны критики — у него и без того достаточно врагов. Искусству нужны друзья.
Мальчик ничего не ответил. Но нарисовал дракона.
— Я… никогда не видел ничего подобного, — выдохнул уборщик, увидев это.
Мальчик, конечно, понял неправильно.