Мои Друзья
Шрифт:
— Вы идёте или нет?
Луиза смотрит скептически.
— Значит, я могу поехать с вами? Вот так просто? — уточняет она.
— Это именно то, чего вы хотели! — огрызается Тед.
Луиза закатывает глаза.
— То есть я теперь должна вам просто ДОВЕРЯТЬ вот так сразу? А вдруг вы меня убьёте?
— Я не собираюсь вас убивать, — стонет Тед.
— Именно это и сказал бы убийца! Я даже не знаю вашего имени! — возражает она.
— Тед.
— Я — Луиза.
— Знаю.
— Ладно.
— Ладно?
— Ладно! Теперь мы знакомы! Хватит быть таким странным! —
— Потому что странный здесь явно я… — бормочет он.
Луиза поднимает коробку в вагон, залезает в него, оглядывается — и немедленно восклицает: «Ого! Тут такие мягкие сиденья! Рыбке надо было учить меня взламывать поезда, а не машины!»
Тед краснеет и избегает взглядов других пассажиров. Луиза, кажется, о чём-то глубоко задумывается, потом добавляет: «А вы знаете, что женщин чаще всего убивают знакомые им мужчины, Тед? Так что если меня теперь кто-то и убьёт, скорее всего, это будете вы!»
Тед закрывает глаза и считает до десяти — по меньшей мере десять раз. Потом находит два свободных места; Луиза следует за ним под аккомпанемент «ой!» от пассажиров, которых задевает её рюкзак. Тед пытается поднять чемодан на полку, но не достаёт. Луиза спрашивает, не нужна ли помощь, и он, разумеется, совершенно-определённо-нет, потому что он взрослый мужчина. Чемодан трижды бьёт его по голове, прежде чем он сдаётся и втискивается к окну вместе с чемоданом и коробкой с прахом на колени.
— Вы уверены, что не хотите убрать сумку наверх? — участливо интересуется Луиза, достающая до полки, даже не вытягиваясь.
— Так нормально! — рявкает Тед с чемоданом на коленях.
— Выглядит очень удобно, — констатирует Луиза.
В ответ он издаёт только обиженное ворчание. Она поднимает рюкзак на полку, коробку с картиной ставит у ног. Они сидят рядом — и, надо отдать ей должное, проходит не меньше двадцати секунд, прежде чем Луиза скучает и спрашивает:
— Вы любите загадки, Тед? Знаете, как снять однорукого с дерева?
Тед закрывает глаза с видом человека, которому было бы совсем не против сейчас упасть с дерева. Это будет долгая, долгая дорога, думает он.
А небеса смеются. О, как они смеются.
Тед достаёт из чемодана маленький рулон скотча и чинит кривые очки. Луиза рассказывает загадки и анекдоты всё время, пока поезд не трогается, — но потом делает кое-что совершенно неожиданное: замолкает. Она смотрит в окно на свой город — первый раз в жизни она его покидает. Моргает часто и дышит глубоко. И прямо в момент, когда поезд доезжает до конца перрона, она замечает кое-что. Это происходит так быстро, что сначала она уверена: мерещится. Но нет — вот оно: сидит на скамейке и смотрит на неё свысока. Должно быть, выкупалось с момента их встречи в переулке — шерсть блестит. Но высокомерие не смоешь. Их взгляды встречаются на миг — и никто не поверит Луизе, если она расскажет, но она готова поклясться: кошка поднимает правую лапу и машет.
Типичный юмор Рыбки — вернуться кошкой.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Искусство — это контекст.
Потому что честно? Это не великая картина.
Было
Значит, картина была ничем особенным — совсем нет. Особенным был художник. Нищий никто из захудалого портового городка с разведёнными родителями и компанией друзей, которую учитель однажды назвал «стаей диких животных». Всё детство художник видел, как взрослые разрушают всё вокруг — одни насилием, другие молчанием, иногда кулаками и всегда пустыми бутылками. У детей два мира: тот, что им дан, и тот, о котором они могут мечтать. Но даже у художника не хватало воображения верить, что можно нарисовать себе путь из этого места. Для подобных мечтаний нужен был совсем уж законченный идиот. К счастью, он у художника был.
Йоару часто говорили, что он тупой. Ему было всё равно, но художник всерьёз злился на это. Йоар не был тупым — он просто думал об одной вещи за раз, вот почему он так хорошо чинил моторы. Художник, напротив, думал обо всём разом — вот почему умел рисовать. Но всегда в неправильном порядке: с краёв страницы к середине, а не наоборот, сначала небо, люди — в последнюю очередь. Поэтому всемирно известная картина поначалу была вовсе не картиной — а рисунком, потому что на краски денег не было. И это был не рисунок моря: сначала это были облака, потому что облака — это ничто, и именно так он видел себя. Всё остальное? Это было то, что Йоар видел в нём. Во взрослом возрасте художнику говорили, что великое искусство должно найти путь из человека. Для него это работало иначе: ему нужно было найти путь в него. Потому что для него искусство было любовью. Горем. Историей.
Контекстом.
Если бы бездомный на улице попытался продать картину с детьми на пирсе — она ничего бы не стоила. Но стоит ей оказаться на белой стене красивой галереи — её цена становится баснословной. Когда достаточно богатые люди хотят что-то достаточно сильно, это становится бесценным — потому что тогда искусство воспринимают не глазами, а ушами. Они платят не за картину, а за имя и историю. В их мире восхищения заслуживает не художник, а владелец, — потому что только то, у чего есть цена, может иметь ценность. Вот почему дети на картине так важны, что охраняются охранниками, — тогда как дети на настоящем пирсе могли умереть, и никому не было бы дела.
Картина, которую назвали «Та, с морем», стала всемирно известной не потому, что была фантастической, и не потому, что была шедевром гения, — а благодаря всему, что художник сделал после неё. Искусству, которое он создал, когда стал называть себя «К. Жа» и писал картины, выбивавшие дыхание у всех, кто их видел. Но также и тому человеку, которым он стал известен: застенчивым и сломленным, — а покупатели это любили, чем сломленнее — тем лучше. Ломайся ещё, желали они, разрушайся перед нами!