Мои Друзья

Бакман Фредрик

Йоар, пожалуй, разозлился бы на Теда, если бы так не любил смех художника. Но Господи, как тот смеялся, — и этого было достаточно, чтобы у Теда с Йоаром нашлось что-то общее. Когда они смеялись все вместе — они принадлежали друг другу.

Тед никогда в жизни не чувствовал себя таким смешным.

Художнику тоже был нужен их смех — может быть, больше, чем кто-то понимал. Той весной он смеялся всё меньше и меньше, и почти совсем перестал рисовать. Но в тот день он пытался рисовать — честно, по-настоящему пытался, потому что ненавидел разочаровывать Йоара. Иногда, когда художник нервничал, у него чесалась кожа — и иногда одно плечо начинало подёргиваться, как бы подпрыгивая под футболкой. Он часто так стыдился этого,

что плакал. С ним что-то было не так, он знал это — мозг усваивал информацию в неправильном порядке. Он никогда не хотел играть с другими детьми: просто сидел в углу и рисовал. Родителям часто говорили, что их ребёнок «не такой, как все». Они этому верили — что, к сожалению, означало: они так и не испытали невероятной радости иметь особенного ребёнка.

Взрослые часто думают, что уверенность в себе — это то, чему ребёнок учится. Но маленькие дети от природы неуязвимы. Это неуверенности нужно учить. И как же хорошо художника учили: у мира тысячи лет практики прокалывать лёгкие детей, которые не такие, как все. В детском саду взрослые долго не понимали, что художнику неприятны прикосновения. А другие дети поняли сразу — и подкрадывались, тыкали в него, пока он не кричал. Иногда он начинал бить руками в панике, и его не могли успокоить, и тогда вечером родителей вызывали к педагогам. Уже в пять лет он научился узнавать стыд в их глазах.

Скоро другие дети открыли, что он боится замкнутых пространств. И однажды затолкали его в ящик для хранения на школьном дворе и сели на крышку. Он лежал там скрючившись, плача, так долго, что думал, что умирает. В конце концов дети уже и не держали крышку — но он так и не решался попытаться открыть её.

Потом раздался один долгий вой. За ним — другой. И вдруг солнце ослепило художника. Это был Йоар — тоже пятилетний, — он распахнул крышку ящика. Остальные дети побежали к педагогам, плача: носы и губы у них кровоточили. Это был первый день Йоара в детском саду — и последний день одиночества для мальчика из ящика. После такого делаешь всё возможное, чтобы не разочаровать друга.

Им было по двенадцать лет, когда они познакомились с Тедом: Йоар въехал в него на велосипеде, потому что Йоар умел многое, но торможение — плохо. «Познакомились» — наверное, неправильное слово. С Йоаром никто не «знакомился»: со стихийным бедствием не знакомятся, в него попадают. Йоар и художник скучали, и Йоар придумал: съехать на велосипедах со самой крутой горки в городе, через пролом в заборе старой заброшенной гавани, выехать на пирс на полной скорости — и в воду. Пирс был их тайным местом, забытым миром, никто другой не знал о его существовании. Но в тот день на его конце стоял странный маленький мальчик. «ОСТОРОЖНО!» — крикнул Йоар, но было поздно. Велосипед ударил Теда, и оба оказались в воде. Йоар вынырнул сразу, а другого мальчика не было видно. Художник стоял на пирсе и почти целую минуту думал, что они только что кого-то убили. Потом вдруг Йоар крикнул: «ВОН ОН!» — и художник нырнул без раздумий. Они вытащили Теда на пирс, и тот откашлял воды, достаточно, чтобы утопить небольшую лошадь. Он испуганно моргнул на художника, а тот улыбнулся в ответ и произнёс первые слова: «Отлично спрятался!»

Тогда Тед улыбнулся. Вот сколько времени нужно, чтобы стать лучшими друзьями. Целая жизнь. Одна секунда. Но потом он вдруг ужаснулся.

— Твой велосипед! — пробормотал он Йоару и посмотрел на воду, куда тот утонул — как будто это была вина Теда.

— Ничего, он был одноразовый, — пожал плечами Йоар.

Несколько минут прошло, прежде чем Тед понял: это значит, что Йоар его украл. Йоар очень медленно и терпеливо объяснил: на своём велосипеде в этом чёртовом городе не катаются — неужели непонятно? Кто-нибудь украдёт!

Несколько дней спустя Йоар с художником пошли домой к Теду после школы. Первый раз в жизни они знали кого-то, кто живёт в отдельном доме. Пусть

самом дешёвом и ветхом в городе — неважно: у Теда была своя комната в подвале.

— Кто это вообще такой? — пробормотал Йоар. — Какой-то принц что ли?

Комната была холодная и пахла сыростью, но для двенадцатилетних своё пространство — верх роскоши, а лестница между ними и взрослым миром — как ров вокруг замка. Йоар ходил по комнате, кланяясь мебели и торжественно говоря: «Ваше высочество Шкаф, рад знакомству! Ваше величество Обои, счастлив видеть!» По его мнению, обои — это типичная черта высшего класса. Проходя по комнате, он делал вид, что заблудился — такая она была большая. «Алло?» — кричал он от книжного шкафа. Книжный шкаф — тоже признак высшего класса. «Алло? Вы меня слышите? Я в библиотеке!» — вопил он. Художник хохотал. Очарование было мгновенным: сердце Теда потянулось к ним обоим, как растение к солнцу.

Вечером они ушли домой на ужин: художник не решался есть у чужой семьи, а Йоар не хотел оставлять мать одну с отцом. В вечера, когда отец уходил, Йоар всё равно оставался: они с мамой смотрели телешоу с знаменитостями. Мама обожала такие, потому что знаменитости всегда выглядели счастливыми. Но художник вернулся к Теду после ужина в тот первый вечер — и вскоре стал делать это почти каждый вечер: всегда стучал осторожно в подвальное окно, и это звучало как шаги ящерицы по стеклу. Он никогда не звонил в дверь наверху и избегал родителей Теда, как избегал всех взрослых: знал, что делает им неловко. Всю жизнь ему говорили, кто он и кем не является: странный мальчик, не такой, как другие, совсем не мальчик. Но в подвале у Теда он сидел на полу и рисовал всё, что не решался рисовать нигде больше: сначала супергероев и ужасных монстров — потому что Тед любил таких. Потом, ближе к ночи, — тела. Сначала одетые. Потом — нет. Иногда, когда ему было особенно грустно, он давал обнажённым мужчинам крылья ангелов.

Тед привык засыпать под звук карандаша и дыхание друга, просыпаться в пустой комнате с открытым подвальным окном на ветерке. Потом Тед часто прокрадывался в родительскую ванную и считал таблетки в шкафчике. Отец Теда болел раком — поэтому дом был тихий и поэтому Теду позволяли жить в подвале, чтобы не беспокоить отца. Ванный шкафчик был полон обезболивающих. Художник брал таблетки понемногу — Тед заметил это чисто случайно. Художник хранил их в коробке в рюкзаке, как будто строил бомбу. Тед никогда не говорил, что знает. Но за несколько недель до того лета, когда им должно было исполниться пятнадцать, художник перестал рисовать, потом перестал есть — и тогда Тед рассказал Йоару. Вот почему Йоар решил записать его на тот конкурс, и вот почему каждое утро просил Теда приносить печенье.

Трудно сказать «я люблю тебя» в четырнадцать лет. И совершенно невозможно решиться прошептать: «Не причиняй себе вреда, потому что этим ты причинишь вред и мне тоже».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Я не могу взять на себя ответственность… — шепчет Тед на вокзале двадцать пять лет спустя.

Он держит чемодан в одной дрожащей руке, прах лучшего друга — в другой. Когда он отступает назад, Луиза впервые замечает, что он прихрамывает.

— Ладно, — тихо говорит она.

— Ладно? — удивлённо повторяет Тед, вытирая глаза за кривыми очками — ужасно стыдясь своих слёз.

— Да. Ладно. Больше не буду вам мешать, — говорит она и оборачивается.

— Ладно… — растерянно кивает он, потому что самое странное, что может случиться со взрослым мужчиной в середине спора, — это вдруг победить в нём.

Она бросает на него последний взгляд и говорит: «Не причиняйте себе вреда».

Тед изо всех сил старается не показать, что слышит в ней художника — Господи, как он старается. Он берёт себя в руки, как и положено серьёзному взрослому, и коротко бормочет: