Мои Друзья
Шрифт:
— Прости… прости, что повысил голос.
Он вытягивает шею, пытаясь стать вровень с ней, как будто это сделает его более взрослым. Луизе это напоминает маленького жирафа, что почему-то напоминает ей об ангелах. Связь может показаться неочевидной, но она не верит в ангелов, а Рыбка была ими помешана. Когда они познакомились, Луиза никогда не рисовала людей — только животных, чаще всего жирафов: их тела выглядели так, как она себя чувствовала — очень высокими и очень широкими, но совсем не там, где надо. Рыбка всегда говорила, что если умрёт,
Луиза грустно улыбается про себя, поднимая коробку с картиной. Она смотрит на другой конец перрона, где группа молодых людей в чёрном курит неровные самокрутки и пьёт из бутылок в бумажных пакетах. Потом говорит:
— Не беспокойтесь. Езжайте. Я просто подойду к вон тем приятным ребятам и попрошу их помочь продать картину. Вполне надёжные с виду…
Тед вздыхает так глубоко, что рядом с ним точно не стоило бы строить карточный домик.
— Но… нет! Что вы делаете? Не ходите…
Он делает два шага следом, и Луиза театрально оборачивается.
— Простите? Разве вы не спешите на свой ПОЕЗД?
Тед гипервентилирует, сдерживая раздражение.
— Вы в своём уме? Нельзя подходить к незнакомым мужчинам с картиной такой стоимости! — шипит он.
— Почему? Потому что могут похитить? — фыркает она.
Тед не может придумать умный ответ, поэтому из чистого инстинкта произносит единственное, что любой мужчина средних лет на всей планете может сказать раздражающему подростку:
— Вы разве не… должны быть в школе? Или что-нибудь?
Она морщит нос.
— Пасха.
— Ладно, ладно, но вы ещё ребёнок, кто-то же должен вас искать?
— Мне восемнадцать. Меня никто не ищет.
— Я только пытаюсь вам помочь! — настаивает Тед и ставит чемодан и коробку с прахом, чтобы помассировать виски.
Она быстро кивает:
— Ладно? Тогда помогите! Вы сказали, что едете домой — и там есть кто-то, кто поможет продать картину! Возьмите меня с собой, продадим картину, и я вернусь сюда после Пасхи! Никто даже не заметит, что я уезжала!
Тед разводит руками с такой обречённостью, что случайно бьёт себя по затылку — это само по себе дар: быть настолько неловким, что главным источником угрозы для тебя являешься ты сам.
— А как же приют? Вы упоминали его, правда? Туда можно вернуться? — пробует он.
Глаза Луизы темнеют. — Просто помогите продать картину — и я исчезну из вашей жизни, обещаю! Буду делать всё, что скажете! Но в то место я не вернусь никогда!
Тед трёт веки — и сам не понимает, как мысль вырывается вслух:
— Когда продадите картину, сможете купить это заведение целиком.
Она отвечает так быстро, что слова бьют как пощёчина:
— Только для того, чтобы его сжечь.
Теду трудно тут же не подумать о Йоаре — сидящем на пирсе с зажигалкой в руке.
— Ну,
— Не думаю, что они сейчас работают.
— Почему нет?
— Потому что Пасха!
— Пасха, — эхом повторяет Тед, в раздражении потирая всё лицо целиком.
— Вы немного медленные? Без обид, просто спрашиваю, — очень участливо интересуется Луиза.
Теду, к сожалению, не хватает времени придумать остроумный ответ, потому что голос сзади вдруг требует:
— Вы двое! Билеты есть?
Тед оборачивается к сердитому мужчине в узком галстуке. На груди у него бейджик, который он поправляет так, будто это звезда шерифа из старого вестерна.
— Билеты? — растерянно говорит Тед.
— Я видел, как эта девушка пролезла через турникет за вами! У неё есть билет? — ворчит шериф, закладывая большие пальцы за ремень, словно вот-вот потянется за воображаемым кольтом.
— Возьмите вот это как оплату! Это стоит… — тут же говорит Луиза, протягивая шерифу коробку с картиной.
— НЕТ! — возражает Тед.
Луиза поворачивается к нему с видом искреннего изумления.
— Вы ещё здесь? Я думала, у вас поезд?
Тед так крепко сжимает кулаки в карманах и так громко кричит внутри себя, что его внутренние органы стареют лет на десять. Шериф не вполне понимает, как реагировать, — поэтому решает взять ситуацию под контроль и хватает Луизу за запястье.
— Слушайте! У вас есть билет или нет?
Луиза кричит так, что половина перрона оборачивается. Она вырывается, как будто её обожгли. Рукав задирается — и Тед видит её руку: она настолько покрыта синяками и шрамами, что, кажется, даже воздух причиняет боль её коже.
— Не трогайте меня! — резко говорит она и отступает назад, нащупывая отвёртку в рюкзаке.
Тед узнаёт этот взгляд. Видит в ней художника. Это давит на него так тяжело, что удивительно, как он не оставляет следов в бетоне перрона. Всё, чего он хочет, — остаться одному. Но проблема с теми, кто никогда не хочет разочаровывать друзей, состоит в том, что когда друзья попадают на небеса — они видят всё, что ты делаешь, эти негодяи. Поэтому, когда шериф делает шаг к Луизе, Тед — крайне неохотно — встаёт между ними, подняв руки и зажмурившись.
— Ладно. Ладно, ладно. Я оплачу её билет.
Шериф смотрит на него с удивлением; Тед съёживается, как будто ожидает удара. Шериф, кажется, не знает, как на это реагировать.
— А… ну ладно тогда… — бурчит шериф — чуть разочарованно, как будто очень рассчитывал продемонстрировать свою власть публично.
— Ладно? — радостно переспрашивает Луиза.
— Ладно! — совсем не радостно повторяет Тед и лезет за кошельком.
Билет оплачен, шериф переваливается прочь. Тед берёт чемодан, коробку с прахом и хромает в вагон — но Луиза не идёт за ним. Тед оборачивается в дверях и ворчит: