Мои Друзья

Бакман Фредрик

Тед задумчиво кивает, наклоняется вперёд, осторожно вынимает картину из коробки и смотрит на крошечные розовые и лиловые мазки рядом с подростками на пирсе. Потом шепчет:

— Герань и лаванда. Это мама Йоара…

Луиза внезапно забывает смущаться и снова становится перевозбуждённым ребёнком, восклицая:

— Йоар? Тот, который пернул?

Мозг Теда строго осуждает это, как и положено взрослому мозгу, — но уголки рта не могут не дрогнуть.

— Да… да, у Йоара были невероятные пёрды. Он мог продуть дырки в джинсах. Может, поэтому его мама и выращивала столько цветов, если подумать, —

это был, наверное, единственный способ выжить, когда у тебя сын — химическое оружие.

Он смеётся. Смеётся и Луиза.

— Звучит как хорошая мама, — говорит она.

Тед кивает — но уже грустно. Мышцы не могут удержать смех. Лицо его к этому не привыкло. Когда стареешь, гравитация тянет уголки губ вниз, и дорога к улыбке становится длиннее.

— Да, она была удивительной в том, что касается роста — во всех смыслах. Ей удавалось помочь всему… выжить.

Его рот тонет в морщинах в конце фразы.

— Наверное, вы все очень любили её, раз её цветы попали на картину, — заключает Луиза.

Тед протирает кривые очки, давая себе время помигать помедленнее.

— Да. Все её любили. Мы не понимали, как в их с Йоаром доме может так хорошо пахнуть, — что что-то настолько прекрасное может существовать там, где живёт такое зло. Потому что отец Йоара был… он был большим и сильным, но маленьким человеком. Он бил Йоара и его мать, как будто они вообще не люди, он…

Тед снова замолкает — и потому что не знает, как описать таких людей, и потому что понимает: Луиза, скорее всего, уже всё про них знает.

— Я понимаю, — шепчет она.

— Жаль, что вы понимаете, — шепчет он в ответ.

Она улыбается при этих словах — как ни странно. Она молода: её тело это ещё ничего не стоит.

— Герань и лаванда, — мечтательно повторяет она из-за волос, слова падают на альбом, и потом она говорит кое-что совершенно замечательное:

— Спасибо.

— За что? — удивляется Тед.

Она пожимает плечами.

— За то, что рассказываете. И за то, что взяли меня с собой.

Тед так долго молчит, что она уже почти тычет ему пальцем в нос — проверить, дышит ли. Наконец он моргает и бормочет:

— Йоар был на самом деле самым маленьким из нас, но на картине выглядит самым высоким.

Луиза поднимает глаза и убирает волосы.

— Меньше вас? Серьёзно? Вы что, хоббиты?

— Я… — начинает Тед — чуть обидевшись, — но она быстро поясняет:

— Ну, хоббиты — это персонажи «Властелина колец», они очень маленькие!

— Спасибо, я знаю, кто такие хоббиты, — вздыхает Тед.

Луиза закатывает глаза.

— Пожалуйста, что пыталась объяснить! Вы очень старый, откуда мне знать, какие фильмы вы видели?

Потом она снова прячется за волосами и быстро добавляет:

— Может, Йоар выглядел таким большим на картине, потому что вы так его видели. Рыбка казалась мне большой, хотя я была намного выше. Люди думают, что плохо, когда кто-то заставляет тебя чувствовать себя маленьким. Но это на самом деле не так.

Тед не отвечает. Просто смотрит на коробку с прахом и заключает — сколь бы раздражающим это ни казалось — что художник был прав. Она одна из нас.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Странные вещи помнишь

из детства. Но, пожалуй, ещё страннее то, что забываешь. Когда думаешь о детских летних каникулах — кажется, солнце светило всегда. В ностальгии нет ни ветра, ни дождя.

В конце жизни художника, когда ему было тридцать девять и он знал, что сорока не достигнет, он часто шептал имя Йоара, просыпаясь. Во сне он говорил о птицах и остром соусе, о краденых велосипедах и тележках из супермаркета, несущихся с крутых горок, — за эти воспоминания цеплялся его мозг. Но иногда Тед видел, как друг плывёт во сне — будто ищет что-то в море, — и порой художник вдруг кричал в темноту: «Где Али? Где Али?»

Странно, как нас обманывает память. Теду было двенадцать, когда он встретил Йоара и художника, — почти подросток. Но жизни до них он почти не помнил. Больше года у них не было никого, кроме друг друга. Но это не то, как Тед помнит то время. В его памяти их всегда было четверо.

Двадцать пять лет назад друзья всегда кричали «ЗДЕСЬ!» друг другу, когда выныривали из воды. Они бежали по пирсу и прыгали в море в разные стороны — в темноту. Там, внизу, они были одни: отчаянно молотили руками в глубине, пока их тонкие тела тяжелели, будто невидимые когти тянули их вниз. Потом, так же необъяснимо каждый раз, когти вдруг отпускали — и они взмывали к поверхности. «ЗДЕСЬ!» — кричал первый, как только открывал глаза навстречу небу и воздух достигал лёгких. «ЗДЕСЬ!» — кричал следующий. «ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ!» — кричали все. Зимой, когда солнце ещё не вставало, когда они шли в школу, они делали то же самое на перекрёстке: «ЗДЕСЬ!» — кричали они между домами, ещё не видя друг друга в темноте. «ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ!»

Четыре голоса. Йоара, потом художника, потом Теда. Но первым — её.

Тем летом, когда им исполнялось пятнадцать, на следующее утро после того, как Йоар лежал без сна с ножом в руке, слушая ключ в замке, его друзья ждали его на перекрёстке, пока солнце не поднялось высоко. Но он не появился. Отец был в ту ночь пьян как никогда — и беззащитен. Он и замок-то не смог бы открыть, даже не будь он заперт. Йоар лежал в кровати с ножом в руке и ненавистью в сердце — час за часом.

На следующее утро его друзья сидели на траве у перекрёстка, ждали, сколько могли, потом пошли к его дому. Уже издали они увидели жестяной горшок за его окном. Окно было открыто, ветер играл с геранью и лавандой. Друзья остановились на улице, смотрели на его окно — не решаясь позвать по имени. Дружба особенная штука, когда ты подросток: чувствуешь кожей, когда что-то не так.

— Здесь, — вдруг тихо произнёс голос в дверях.

Взгляды друзей удивлённо скользнули с окна на дверь. В ней стоял Йоар — с землёй на пальцах, в помятой рубашке. Отец оказался пьянее обычного и вообще не пришёл домой — напарник по работе уложил его на диван у себя. Утром мать заглянула в комнату Йоара и увидела, что сын лежит, не спит. Когда она сказала ему, что отец не вернулся, — она увидела в его глазах не облегчение. Кое-что куда более страшное: разочарование. Она увидела темноту в его глазах и сжатые кулаки — и заметила, что окно приоткрыто. Ножа она не нашла. Ей это было не нужно: быть матерью — тоже особенная штука: чувствуешь кожей, когда что-то не так.