Мои были
Шрифт:
На Сахалине у нас раньше солдатский паёк был хороший, достаточный и там мы не испытывали дискомфорта, ни голода, ни полголода, хотя тоже зачастую занимались тяжёлой физической работой. А здесь мы сразу почувствовали тощий паёк, недостаточный для восстановления сил, уходящих при работе с мёрзлым и каменистым фунтом. Здешний тощий паёк ещё был ужесточён тем, что не хватало разнообразия продуктов, как это было во Владивостоке. Нас стали здесь на стыке годов кормить почти одними картофельными блюдами. На наш вопрос, почему нас так плохо потчуют, заместитель командира роты по политической части старший лейтенант Тимошков пытался объяснить и даже приказывал и просил понять то, что прошлогодние лимиты на продовольственное снабжение нашей воинской части закончились, а лимитов на начавшийся год ещё нет. И вроде бы надо пока потерпеть, тем более, что и он сам потребляет такой же паёк и при этом молчит. И безмозглое, пресловутое напоминание его нам о том, что советский солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения военной службы. Такие объяснения
Моя задача была в том, чтобы составлять планы работ на месяц, неделю с разбивкой по дням и представлять их на утверждение руководству. Надо ежедневно выдавать солдатам конкретные задания, следить за их выполнением и направлять всю работу, в том числе устранять появляющиеся в процессе работы ошибки, делать всё для качественного и количественного выполнения работ. Вечером нужно было составлять рапорты о проведённых работах каждым солдатом и всем отделением за прошедший день и процент выполнения их. Такими документами я отчитывался за сделанные дела, отдавал их по команде помощнику командира взвода, который отдавал их замполиту роты Тимошкову, а тот их от нечего делать читал, находил недочёты, проценты невыполнения норм, прорабатывал нас за недостатки и давал указания, чтобы не допускать невыполнение задания и лучше работать. Эта моя рутинная никому ненужная работа продолжалась до поздней ночи, так как солдат в отделении насчитывалось до 23 работающих. Руководители наши - командир роты майор Гайдаманов и его заместитель старший лейтенант Станюкович - инженеры и занимались организацией строительных и монтажных работ, и наши такие, зачастую липовые отчёты не смотрели и не читали.
Не обходилось без накладок. Мне потребовалось поехать по производственным делам на фузовом автомобиле от места работы до железнодорржной станции - на расстояние до полуторых километров. В пути что-то нехорошее случилось с мотором - он почихал, полыхал и заглох. Как лотом выяснилось, причина была в неплотно закреплённом конце бензопровода к баку с горючим, из которого вытекала струйка бензина. Мы вышли из кабины. Водитель с большой бумажной самокруткой, начинённой махоркой, курил и дымил, как паровозная труба. Он открыл капот автомобиля, чтобы отыскать место неисправности, и устранить её. Бензин вытекал и попадал на двигатель, вспомогательное оборудование и на горячий коллектор. Ото всего оборудовайия исходил резкий залах паров бензина. Я заметил водителю, что с такой тлеющей махорочной самокруткой в зубах лезть вовнутрь под крышку капота нельзя, а нужно отбросить её возможно подальше. Водитель был ко мне недоброжелателен, завидовал тому, что я был одет в новый белый полушубок, да тут ещё сделал ему предупреждение" и он воззрился на меня как на злодея и с ненавистью сказал: "Иди отсюда и не мешай мне работать". Я ушёл и уселся в кабину, а он продолжил работать под капотом с самокруткой в зубах.
Через короткое время раздался хлопок, похожий на небольшой взрыв, и пламя огня охватило капот и водителя. Я выскочил из кабины, но пока не знал, что делать; так как пламя бушевало и подойти близко к нему было опасно. Водитель сам сумел отскочить от горящего автомобиля. Кожа с его рук слезала, свисала, болталась чёрными клочьями и горела. И он не позволял мне приближаться и трогать его. Невероятный его рёв и мой крик услышали рабочие и солдаты, работавшие на строительстве водопровода, и быстро прибежали к нам. Его подхватили под руки и пешком привели в медпункт, находящийся в посёлке. Во всё время пешего пути он беспрестанно выл и кричал от боли, и на чём свет проклинал мою голову. Только за что? Не знаю. В медпункте ему ввели обезболивающее средство - пантопон, и он немного утих. Затем его посадили в проходящий пассажирский поезд и увезли в стационарную больницу. Надо иметь в виду, что это происходило в зимнюю стужу в феврале 1964 года. И хотя все пытались как-то укрыть его голые обгоревшие руки, лишённые кожного покрова, мороз добирался до них, и какие физические процессы происходили с руками в таких условиях, никто не знал. А все знают, что в сильный мороз нужно тщательно укрывать обнажённые части тела тёплой одеждой, хотя и защищённой кожным покровом. Мы его больше не видели.
Отвечал перед властями безопасности за несчастный случай с этим водителем командир роты майор Гайдаманов. А меня с неудовольствием вопрошали, почему я его не оттащил с горящей папиросой заранее, или хотя бы вырвал у него эту папиросу, или схватил бы какой-либо предмет, шлёпнул бы его так, чтобы он отлетел
Говорят, что дуракам закон не писан. Этот водитель мог не знать всех законов и правил безопасности. Но он должен знать правила поведения, находясь и работая вблизи открытых легковоспламеняющихся материалов.
Прежде чем посадить его за руль автомобиля, ему обязательно и долго толмили, талдычили и объясняли во время обучения и периодических инструктажей об опасностях, предостерегающих его при нахождении вблизи с таких веществ, да ещё с горящей папиросой. Исходящие пары от всех горюче- смазочных материалов при соприкосновении с кислородом воздуха могут вспыхнуть или взорваться от невысокой температуры или от искры.
Не всегда и всё у нас хорошо, сладко, гладко и морщин не знатко. Бывают недочёты, неурядицы, ошибки, в которых мы сами виновны. В отделении солдат Васильев выпил лишнего спиртного и в нетрезвом виде попал на глаза старшему начальнику и поспорил с ним. Ему влепили несколько дней отсидки на гауптвахте в наказание за неуставное поведение. В посёлке, где мы размещались, не было своей гауптвахты, и мне приказали везти нарушившего устав моего подчинённого на поезде в город Сковородино, там его сдать полковым властям для отбытия наказания. Мы едем в поезде. Мой подопечный товарищ купил спиртное и предложил мне составить ему компанию. Сначала я не согласился с его предложением, но он упрекнул меня в чрезмерном отдалении от рядового солдата, твёрдо пообещал то, что он меня не продаст, что он добросовестно отбудет своё наказание, не будет подводить меня в дальнейшем, и что мне не следует беспокоиться. Я поддался на его разговоры как мягкая глина, и согласился с ним. Но знать бы, где неожиданно упасть, то не забыть бы под бока соломки постлать. Вместо того" чтобы запретить ему нарушать воинский устав, я сам пошёл туда же во время пути мы много говорили о делах, далёких от воинской службы. Он был возрастом старше меня и уже побывал в местах, где исправляли трудом, как тогда говорили.
Мы вышли из вагона и пошли в часть. Дорогой продолжали громко говорить и даже спорить. В пути нас настиг командир полка, едущий в автомобиле в свою часть. Водитель отчаянно сигналил нам, чтобы мы уступили дорогу и сошли со средины дороги, а мы со своими разговорами не обращали на них никакого внимания. Они всё-таки обогнали нас и остановились. Командир полка вышел из кабины и грозно вопросил нас, кто мы и куда направляемся. Мне пришлось вытянуться в струнку и объяснить всё то, что есть. Врать и придумывать ничего не надо - попал так отвечай, почему не исполняешь воинский устав. Он посадил нас в автомобиль и отправил на гауптвахту. Меня посадили в небольшую комнату - за стеной которой, работала большая печь, и было очень жарко вместо холода. Там я пробыл полсуток. Ко мне подходили местные хозяйственники и предлагали идти заниматься делами, а конкретно руководить солдатами, отбывающими наказания и выполняющими разные работы, которых в любом хозяйстве всегда насчитывается великое множество. Предложение было привлекательным тем, что лучше быть на открытом пространстве, чем сидеть и бездельничать в закрытой комнате. Но в этот же день приехал командир роты Гайдаманов, быстро добился моего вызволения, устроил мне хорошую головомойку, и я сразу уехал к себе заниматься нашими делами, так как в отделении работали свыше двадцати человек, и они оставались без руководителя, которого посадили на гауптвахту. Разумеется я опозорился перед своими товарищами, и вместо воспитания подчинённых мне людей сам оказался недисциплинированным, невоспитанным человеком и подвёл своих командиров. Впоследствии я такими неблаговидными делами старался не заниматься, так чтобы не позориться ни перед кем.
Ст. Ангарич. Амурская обл. 1954 - 1955 г.г.
103. ПОПАДАЮ ВПРОСАК.
Я закончил свою службу в Советской Армии в 1955 году и поехал на побывку в деревню, где я родился и жил я и вырос и из которой ушёл семь лет назад. Позади остались годы обучения в школе Ф.З.О., трёхлетняя отработка в лесной промышленности и четырехлетняя служба в армии. Я приехал и поселился в своём уцелевшем доме. Наша усадьба это дом с жилой и нежилой избами, хлев, конюшня, амбар, погреб, баня, картофельное подземное хранилище были целы, не разрушены, только требовали ремонта. Питался в доме дяди Василия, у которого четверо взрослых своих детей, и вдобавок у него воспитывалась моя младшая сестра Вера, к тому времени шестнадцатилетний человек.
Была ранняя осень. Колхозники занимались уборкой и обработкой урожая, подготовкой к предстоящему зимнему сезону. Работы было более чем достаточно и на колхозном поле и дома. А я приехал, был свободен и мог бы чем- либо помочь и в поле и в доме и спросил об этом дядю Василия. На что он вполне серьёзно ответил категорическим отказом, мотивируя тем, что я много наработался и раньше в колхозе и в промышленности и в армии и послал отдыхать и гулять в окрестных лесах, что я и делал целыми днями и иногда собирал ягоды, а то и пытался охотиться, из чего ничего не получилось.