Могильщик кукол
Шрифт:
— Согласен, — сказал он. — Действительно, похоже, что скотина защищалась от него. Только не стоит беспокоиться по пустякам. Даже если он сделал это и дело откроется, случай относится к повреждению имущества. Он не единственный ребенок, вытворяющий нечто подобное. Если бы ты только послушала, что позволяют себе нынешние дети — на школьном дворе с ножами набрасываются на одноклассников. Так что дело с кошкой выглядит вполне безобидным. Раньше мы тоже не были ангелами.
Уже по ходу беседы несколько фраз сильно покоробили Труду. «Расчленил животное». Неподходящее выражение для подобной жестокости. А словом «скотина» вообще неуместно называть существо, которое
Труда не знала, как ей реагировать и что сказать Якобу, пробормотала, что ничего подобного даже подумать не могла о Хайнце. И даже полвека тому назад происшедший случай ужасен. Внезапно ей стало страшно стыдно, так как она давно и охотно пользовалась советами и помощью адвоката. Теперь она даже представить себе не могла, как посмотрит в глаза соседу. Глаза убийцы!
Якоб видел, что жена слишком близко приняла его слова к сердцу, на такую реакцию он никак не рассчитывал. Он ожидал возмущения, понимания и согласия, но не побелевшую как мел кожу и глухой лепет.
— Он не убийца, — постарался успокоить Труду Якоб. — Эдит Штерн убил не он.
— Хочешь простить его? — растерянно спросила она.
— Нет! — Якоб покачал головой. — Боже мой, конечно нет. Я всегда тебе говорил, что Хайнц — подлый пес, ему нельзя доверять. Разве я не говорил тебе это сто раз?
— Ты просто злился на него из-за Бена, — заметила Труда.
Якоб снова покачал головой:
— Злость тут ни при чем. Я всегда задавался вопросом: почему он заступается за мальчика? Подумать только, он еще учил меня, как я должен воспитывать собственного сына! Но, поверь мне, Бог тому свидетель, я бил Бена без всякой охоты. К сожалению, это была единственная возможность отучить его от некоторых вещей и втолковать кое-что, ты сама знаешь, что я имею в виду. И тут возникает некто и говорит мне, что не может на это смотреть. А что он сам делал тогда? Не просто смотрел, он отдал приказ. И как ты думаешь, какие приказы он отдавал бы сейчас, если бы те времена так и продолжались? Он приказал бы умертвить Бена с помощью инъекции, как это сделал Вильгельм Альсен с маленькой Кристой. Лично позаботился бы об этом твой дорогой, хороший Хайнц. У меня в голове не укладывается, что такой, как он, мог резко измениться.
«Вероятно, когда-то он пожалел о своем поступке», — подумала Труда. Ей едва хватало воздуха.
— Вероятно, он захотел каким-нибудь образом загладить свою вину. Согласись, такое возможно. В то время он действительно был еще совсем юным. А когда повзрослел и поумнел, он осознал, вероятно, всю тяжесть своего преступления.
— Возможно, — безрадостно ухмыльнулся Якоб. — Что ты только что сказала о прощении? Похоже, что ты как раз и собираешься его простить?
— Нет, — измученным голосом сказала Труда. — Это не так. Просто… Я думаю, что если когда-то он пожалел, понял и раскаялся, тогда нужно…
Она запуталась, не зная, как ей выразить свои мысли. Когда-то Хайнц Люкка должен был пожалеть о содеянном, наверняка пожалел. Когда-то Хайнц должен был понять, каким тяжелым преступлением было приказать тем двоим убить Эдит Штерн. Его охватило глубокое раскаяние, и он захотел, чтобы такого никогда не было. И так как прошлое невозможно изменить, он стал нежно заботиться о Бене. Забота о мальчике стала для него искуплением греха — его челобитьем, молитвами «Отче наш» и к Деве Марии. Так должно было быть.
Потому что в противном случае…
Словно кузнечным молотом ударило Труду по голове. Потому что Хайнц Люкка, вероятно, как и его отец, не любит сам марать руки, зато с воодушевлением смотрит, как это делают другие. И пожалуй, он лишь тогда пришел к мысли, как можно использовать Бена, когда она рассказала ему о кошке Хильды Петцхольд.
Испачканная кровью сумочка! Два отрезанных пальца! И Хайнц Люкка говорит: «Ты все прекрасно сделал, Бен. Теперь нужно так же прекрасно все закопать».
Господи, не покинь нас, взмолилась Труда. Только не это! Ни один человек не способен сделать нечто подобное — выдрессировать убийцу. Как за последнюю соломинку Труда ухватилась за эту мысль, чтобы окончательно не впасть в отчаяние.
— Все-таки Хайнц кое-что для тебя сделал, — напомнила она Якобу. — Он подыскал тебе работу в магазине строительных товаров.
Ухмылка Якоба погасла, он пожал плечами:
— Это еще не означает, что я не могу сказать то, что думаю.
— Конечно, — согласилась Труда, прислушиваясь одним ухом, не раздастся ли шум на лестнице.
До возвращения Якоба она более часа уговаривала Бена остаться дома. Обещала большую порцию мороженого и торт, если только он останется дома. Говорила ему, что одной ей будет очень больно и ужасно страшно. И конечно же, он этого не хочет. Ведь он ее хороший Бен, самый лучший. Кажется, подействовало. Собственно говоря, его надо было искупать, но было уже слишком поздно, к тому же купала она его обычно по утрам.
Незадолго до одиннадцати Труда в сопровождении Якоба поднялась наверх. Она еще раз бросила взгляд в комнату Бена. Сын лежал на кровати с матерчатой куклой в руке и даже не шелохнулся, когда она ненадолго зажгла в комнате свет. Труда решила, что он крепко спит, и, немного успокоенная, но по-прежнему с тяжестью на душе, вышла и закрыла за собой дверь.
В спальне Якоб продолжал рассказывать. Хотя он жутко устал и тему Дитера Клоя собирался отложить на следующий день, все же в двух словах он обрисовал Труде, что слышал в трактире Рупольда о сыне Бруно и почему Вольфганг Рупольд попросил его подвезти вторую Эдит Штерн.
Труда едва отвечала. Если она что-то говорила, все крутилось вокруг Хайнца Люкки, и речь ее была такой сумбурной, что Якоб не понимал, что она хотела сказать. Но одно он отчетливо понял: что в своем желании мести зашел слишком далеко. Он ни в коем случае не хотел, чтобы после его рассказа Труда стала такой растерянной и неразговорчивой. Его намерением было встряхнуть ее, не более того.
Бен не спал. Он слышал родительские голоса в комнате напротив, ждал и своим ограниченным умом пытался придумать выход из затруднительного положения. Он понял почти все, что ему сказала мать. Конечно, он не хотел, чтобы она страдала от боли или боялась. Разумеется, он не понимал, почему ее хорошее самочувствие зависит от того, останется он в своей комнате или нет. Если бы она была с ним и сказала, что у нее болит голова, попросила его для облегчения боли погладить ее по волосам или немного помассировать затылок, только затылок, и не очень сильно, он понял бы ее. Но так…