Могильщик кукол

Хаммесфар Петра

В разговоре Тони упомянул только свою младшую сестру и ни разу даже намеком не выразил неприязни собеседнику, из-за которого, после разрыва помолвки, его старшая сестра ушла в монастырь.

В то время как Андреас и Ахим Лесслер, явно скучая, подавали мяч Дитеру Клою, а Аннета отдала своей маленькой кузине последние две конфеты из коробки Бена, в то время как Уве фон Бург и Бэрбель Шлёссер с размазанной на губах помадой и разгоряченными лицами вернулись с прогулки, а Рената Клой показывала младшему сыну кошек в книжке с картинками, Бен просунул одну за другой все фигуры

через отверстия ящика, захлопнул крышку и, никем не замеченный, отошел от стола.

Все были чем-то заняты. Якоб возился с младшей дочкой, которую ему крайне редко удавалось подержать на руках. Сибилла Фассбендер говорила с Тони и Иллой фон Бург о том, что дети невиновны, если в запале игры переходят границы поведения. Пауль Лесслер, охраняя сон уснувшего на руках младенца, все еще радовался душой милой, овеянной грустью беседе с Тони и в то же время не спускал глаз с сыновей и Дитера Клоя, готовый в крайнем случае предотвратить возможный спор о мяче.

Антония занялась выведением шоколадных пятен с одежды племянницы. Труда помогала сестрам Рюттгерс с уборкой кофейного стола. Бэрбель и Уве фон Бург держались под столом за руки и не спускали друг с друга глаз. Младший брат Уве фон Бурга, Винфред, и Аннета Лесслер из дальнего угла с любопытством наблюдали за парочкой, посмеиваясь над ними.

Хильда и Отто Петцхольд шепотом обсуждали физическую силу Бена, с которой он согнул зубцы вилки, и пропажу своей серой в полоску кошки, бесследно исчезнувшей два года тому назад.

И никто не обратил внимания, как Бен распахнул вращающиеся створки двери, ведущие в пекарню. На столе еще лежал нож для разрезания тортов. Бен почти тотчас же вернулся, так что его отсутствие никому не успело броситься в глаза. Только когда Хильда Петцхольд закричала, Якоб понял, в какой последовательности разворачивались события.

Нож с широким лезвием Бен, вытянув руку, нацелил на Дитера Клоя, который в тот момент стоял рядом с матерью и обеими руками дергал к себе книгу с кошками. Бен поднял руку, нанес удар и попал ножом не только в живот серой в полоску кошки, но и скользящим ударом — по двум пальцам Дитера.

— Руки прочь, — сказал Бен.

Но все оказалось не так уж плохо. Только две резаные раны, на которые несколько позже в городской больнице скорой помощи Лоберга наложили швы. И никто не мог понять, почему ни Бруно, который сам не видел, как дошло до несчастного случая, и вынужден был полагаться на рассказ жены, ни сама Рената Клой не стали выступать с обвинениями или упреками в адрес Шлёссеров.

Спустя несколько дней после инцидента, когда Ренату стала расспрашивать о случившемся Тея Крессманн, она просто пояснила:

— Этот урок моему сыну пойдет только на пользу. Наконец-то кто-то дал ему понять, что он не может обладать всем, что только ему захочется.

25 августа 1995 года

Было полдесятого вечера, когда Якоб наконец-то вернулся домой. Против ожидания, Бен сидел за кухонным столом с Трудой, склонившись над тарелкой, еще наполовину наполненной едой. Рука Труды лежала на руке Бена, она что-то говорила сыну,

смолкнув, когда Якоб вошел в кухню. Последнее, что Якоб смог разобрать, было «…мой самый лучший».

— Картина, полная неожиданности, — заметил Якоб.

Труда подняла на мужа глаза и сказала с извиняющимися нотками в голосе:

— Он до сих пор бегал по полям и еще ничего не ел. Я только что разогрела для него еду. Все еще теплое. Хочешь что-нибудь поесть?

Якоб кивнул жене и странным образом почувствовал облегчение. Он по-приятельски хлопнул сына по плечу, так что Бен вздрогнул.

«Ну, — преувеличенно жизнерадостным тоном обратился к нему Якоб, — ты наверняка вволю набегался и теперь для разнообразия, наверное, пойдешь спать к себе в постель».

Якоб сел за стол. И в то время, пока Труда накладывала ему на тарелку еду, он начал рассказывать об Эдит Штерн и ее щекотливой миссии. Якобу доставило особенное удовольствие раскрыть перед Трудой юношеские преступления достойного уважения гражданина, потому что жена непоколебимо верила, что в деревне нет лучшего человека, чем Хайнц Люкка. Затронутая тема растянулась на целый вечер, так как Якобу пришлось сначала объяснить, почему он ни разу ни словом не обмолвился об участи первой Эдит Штерн. Поэтому разговор о Дитере Клое, Альберте Крессманне и газетах Якобу пришлось отложить на следующий день.

Труда была настолько поражена рассказом мужа, что только составила вместе грязные после еды тарелки, положив сверху ложку Бена и нож и вилку Якоба. Составив посуду в раковину, глубоко задумавшись, она заметила:

— Вымою завтра утром, — последовала за Якобом в гостиную и там присела в кресло.

Якобу бросилось в глаза, что Труда сидела на самом краешке кресла, как будто готовая в любой момент вскочить, но он не стал задумываться над причинами подобного поведения, сам уютно устроился в соседнем кресле и продолжил рассказ об Эдит Штерн и невероятном открытии летом 44-го года.

Труда ощущала, что слова Якоба тысячью игл впиваются ей в мозг. Все внутри ее противилось верить тому, что он говорил. Кто угодно, только не Хайнц Люкка! Сосед, к которому она так часто бегала, чтобы излить душу, получить совет и лишний раз услышать подтверждение тому, что у Бена добродушный характер. Несколько дней тому назад она чуть было не рассказала Хайнцу Люкке о сумочке Свеньи Краль, царапинах на тыльной стороне рук Бена и изрезанных кончиках пальцев. Она хотела спросить, не слышал ли Хайнц той июльской ночью кроме крика, о котором он упоминал, также шум машины. Но передумала, потому что…

Когда-то, много лет тому назад, она рассказала Хайнцу, что случилось с кошкой Хильды. И как он отреагировал? Просто рассмеялся. Тихо и сочувственно рассмеялся, затем произнес:

— Все-таки согласись, Труда, нет никаких доказательств того, что именно Бен расчленил животное. Лично я считаю его не способным на такое. Кто знает, может, он просто нашел где-нибудь внутренности?

— А царапины и перочинный нож… — возразила Труда. — Очень дорогая вещь. Ручка отделана перламутром.

Хайнц Люкка перестал смеяться, только задумчиво улыбнулся.