Могильщик кукол
Шрифт:
Якоб непроизвольно кивнул. В его кивке Вольфганг Рупольд увидел подтверждение собственных мыслей и обратился к другому гостю. А Якоб увидел в своей кружке пива между крохотными, белыми с сероватым оттенком косточками и плесневеющими картофелинами плавающий грязный, некогда голубого цвета лоскут, который вполне мог быть частью куртки какой-нибудь девушки.
Когда он с отвращением отодвинул кружку и поднял голову, то в зеркале у стойки бара увидел утреннюю сцену с приветствиями под открытым небом в поле. Не вполне точное воспроизведение, скорее отвечающее его желанию. Бен, мягко
Затем в зеркале потемнело. Во тьме ночной по заброшенной проселочной дороге бежала девушка с кукольным лицом. И к ней приближался тупой ухмыляющийся великан с кулаками наподобие кузнечных молотов и складной лопаткой, прикрепленной к ремню на поясе. Дружелюбно настроенный, с самыми добрыми намерениями. Однако девушка — не его младшая сестра, без сопротивления она не позволит покружить себя в воздухе. Она закричала, но не от радости. Ее крик напугал великана, он ужаснулся. Он знал, что ему запрещено хватать девушек, что теперь ему не избежать наказания. Он боялся, что кто-нибудь обратит на них внимание, и хотел только одного: чтобы крики смолкли. И если он чему-то научился в своей жизни, так это так закапывать кукол, что потом никто не мог найти даже лоскута от их одежды.
Якоб вздрогнул от мысли, но так могло быть. Но об этом он не мог говорить с Трудой. О лоскуте в стеклянной банке тоже. И о том, что он сдавливал цыплятам горло только по одной причине: желая получить немного нежности.
Вольфганг Рупольд сменил кружку Якоба на свежее пиво и, прервав нить его мыслей на короткое время, сказал:
— Якоб, сделай мне одолжение. Когда поедешь домой, захвати с собой одного человека.
Он кивнул по направлению к залу. Якоб проследил взглядом за кивком Вольфганга, осматривая по очереди сидевших за столиками людей, пока не натолкнулся на незнакомое лицо. Молодая женщина двадцати с небольшим лет.
— Она спросила о Вернере, — объяснил Вольфганг Рупольд, — и просто забросала меня вопросами о Люкке. Но тот факт, что я принял трактир, не означает, что я посвящен в тайны Вернера. И ответа на вопрос, чем раньше занимался Люкка, я действительно не знаю. Теперь она непременно хочет отправиться к нему. Ей придется пройти пешком немалый путь, и в такое время это не вполне безопасно. Меня мучит странное чувство, и я был бы спокоен, если бы ты захватил ее с собой. Обычно вечером в пятницу Люкка приходит сюда. Только сегодня его почему-то нет.
И концы нитей мыслей снова оказались связанными друг с другом. Какое-то странное чувство. Не просто странное. Мучительное чувство, колющее изнутри, как ядовитый шип.
Он еще раз кивнул и украдкой взглянул на молодую женщину. Рядом с ее стулом стоял большой рюкзак из синего перлона, на спинке стула висела пестрая куртка. Темные волосы коротко, как у мужчины, подстрижены. Клетчатая рубашка и джинсы еще больше подчеркивали ее мальчишеский вид. Но у девушки были тонкие черты и нежный овал лица. Она кого-то напоминала Якобу. Только он не мог вспомнить кого.
— Ты ее знаешь? — спросил Якоб.
Вольфганг Рупольд покачал головой:
— Она нездешняя. У нее
Затем события стали развиваться с неимоверной быстротой. Не успел Якоб оглянуться, как уже уложил рюкзак и куртку девушки в багажник, проследил, чтобы она удобно расположилась в машине, и сел рядом. Он крайне осторожно вывел старый «мерседес» со стоянки. Теперь он ощущал четыре выпитые кружки пива, к тому же его крайне заинтриговали новости.
Под подозрением Дитер Клой и Альберт Крессманн. Что Труда на это скажет? Вероятно, это ее успокоит. И благодаря этому мог найтись некий отправной пункт для начала благоразумной беседы.
Голова казалась набитой ватой, только в животе разлито приятное тепло и язык двигался несколько свободнее, чем обычно. Не в привычке Якоба было задавать вопросы незнакомым людям. Но он не мог освободиться от чувства, что уже видел однажды где-то эту молодую женщину. И когда она начала разговор с вопроса, не знает ли он Хайнца Люкку и не сможет ли немного рассказать об адвокате, ее резкий, но странным образом одновременно певучий голос так понравился Якобу, что ему захотелось еще и еще слушать ее. К тому же разговор отвлек бы его от собственных мыслей.
После несколько сдержанного начала молодая женщина показала себя занимательной и умной собеседницей. Якоб задавал один вопрос за другим. Откуда она приехала? Неужели вообще не знала Люкку? Что она хочет для себя получить в такое время от совершенно незнакомого человека? Почему не посетила Люкку в его офисе в Лоберге? Так было бы намного проще, чем отправляться в деревню.
Вместо того чтобы сразу ответить Якобу, девушка испытующим взглядом сбоку посмотрела на него и осведомилась о его возрасте.
— Мне шестьдесят три, — ответил Якоб.
И она установила, что он был свидетелем тяжелых времен. Затем спросила, родился ли он в деревне и помнит ли фамилию Штерн.
Несмотря на четыре кружки пива на почти пустой желудок, вопреки внутреннему раздору, основаниям подозревать в преступлении собственного сына, Труду и себя самого, Якоб моментально все понял. Он так резко мотнул головой в сторону, что чуть не потерял управление, его глаза жадно исследовали профиль попутчицы. В самом деле это была она, Эдит Штерн, воскресшая из мертвых.
— Я не верю в привидения, — пробормотал Якоб.
Молодая женщина засмеялась. Ее звонкий, певучий смех понравился ему, так же как и странноватая манера говорить. Она не была духом, все имело разумное объяснение. Девушка оказалась внучкой кузины Эдит Штерн и носила в честь родственницы ее имя, правда, выговорила она его как-то по-другому. В ушах Якоба имя прозвучало как Айдис.
Ее бабушка уже в середине тридцатых, когда в стране обозначилась тенденция к новому образу мыслей, эмигрировала в Америку. Ее отец позже переселился на историческую родину, в Израиль. Сама она два года тому назад вернулась в Айдахо, так как жизнь в кибуце и политика израильского правительства по отношению к Палестине ей не нравились.