Могильщик кукол
Шрифт:
Анита уже с давних пор проживала в Кельне. Она получила ученую степень, работала в юридическом отделе крупной страховой компании и задирала нос еще выше, чем в юные годы. Крайне редко она вспоминала о том, что имеет семью. А вспоминая, навещала только сестру и зятя, заезжая к ним на чашечку кофе в редкие воскресенья во второй половине дня.
Кусочек торта без сливок, даже если Бэрбель, стараясь сделать его более аппетитным, украсила ягодами крыжовника. Из-за фигуры. И никаких детей, чтобы не испортить фигуру, и из страха перед наследственностью,
«Если хочешь, — сказала Бэрбель Труде, — можешь тоже заглянуть. Ты или папа».
О Бене она не упомянула.
После телефонного разговора Труда поднялась и некоторое время постояла в дверях его комнаты. Он лежал на кровати и спал. И как ребенок, держал в руке матерчатую куклу. Он давно уже не рвал кукол на части. И когда Труда видела его таким, свернувшимся калачиком, вроде довольного щенка в корзинке, все неприятности отступали далеко прочь.
Целую четверть часа она тихо стояла в дверях, глядя на спящего Бена. За эти пятнадцать минут большая часть Труды, состоящая из сердца и материнской любви, как никогда прежде, наполнилась уверенностью, что Бен не сможет поднять руку на другого человека. Пусть Клаус и Эдди хоть сто раз клянутся, что всех девушек они выпускали из машины, Труда тоже сто раз поклянется в невиновности Бена.
Когда она наконец повернулась, ее взгляд упал на стеклянную банку для консервирования, стоявшую на подоконнике за занавеской. Внутри кроме косточек полевки находилось еще что-то. Стараясь не разбудить Бена, Труда на цыпочках подошла к окну и, чтобы рассмотреть содержимое, поднесла банку поближе к глазам. Она увидела три небольшие картофелины с нацарапанными на кожуре знаками и два листа большого подорожника. Они были свежими, скрученными наподобие сигар. По краям этих «сигар» что-то выглядывало.
Труде сразу же показалось, что однажды она уже видела нечто подобное. Тем не менее с первого взгляда она не смогла определить, что это. Когда наконец поняла, ее сердце замерло на мгновение, затем вновь неистово забилось.
Труда была ребенком шести или семи лет, когда ее отец колол дрова и отрубил себе палец. Она стояла рядом с чурбаном и, увидев, как палец отлетел по высокой дуге, бросилась за ним и подняла. Увидела окровавленный край, ровно отсеченную кость. То же, что и теперь, но только в этот раз два окровавленных края, две чисто отсеченные кости, два пальца.
В ее мозгу что-то отключилось, не сразу, постепенно, как будто человечек со слабыми руками, с трудом тянувший тяжелый ходовой рычаг, застопорил несколько шестеренок в механизме, только мотор еще продолжал работать. Оборот за оборотом мотор монотонно гудел «нашел» бесполезному шестереночному механизму. Нашел — и только! Если Бен нашел какие-то старые кости, маленькие трусики и окровавленную сумочку, то почему он также не мог найти и два пальца? Человек с глазами как у совы видел и находил больше любого другого.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем две или три из остановившихся шестеренок снова пришли в движение, и Труда смогла снять крышку
Бен спал почти до часу. Затем, как обычно, его разбудил распространившийся по дому запах приготовленной пищи. К обеду обе девушки прибывали из школы, находившейся в Лоберге, и на велосипедах ехали ко двору Лесслеров. Пока другие твердо придерживались своих привычек, он не нуждался в часах. Обед всегда был в час.
Он вошел в кухню. Массивная голова, утопавшая в плечах, так что шеи почти не было видно. Взгляд проворно скользнул от накрытого стола к кастрюлям на плите. Переполненный нетерпением, он уселся за стол, жадно проглотил все, что Труда с горкой положила ему на тарелку. Затем встал.
— Сядь, — потребовала Труда.
Он остался стоять у стола, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.
— Кому я сказала, сядь, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал настойчиво и убедительно. Однако глухое биение сердца изменило тембр голоса, заставило чуть вибрировать слова. И тонким чутьем он заметил, что ее голосу не хватает уверенности.
— Тебе нельзя больше выходить из дома, — сказала Труда, и слова ее прозвучали словно мольба. — Мне больно. — Она постучала себя по груди. — Здесь — очень больно. Я не могу оставаться одна. Ведь ты — мой хороший Бен, мой самый лучший. Сейчас ты должен остаться со мной.
Он покачал головой, повернулся к двери и, тяжело ступая, направился по лестнице в подвал. Труда хотела пойти за ним следом, но только у нее не хватило на это сил. В кухне было очень тепло. В плите, которую после переезда Якоб вначале не хотел устанавливать, несколько часов горел огонь. Зачем она вообще нужна? Во всех помещениях имелось центральное отопление, и на кухне стояла новенькая электрическая плита. Но Труда настояла на том, чтобы сохранить старую, топившуюся углем плиту. На всякий случай, если вдруг возникнут перебои с электричеством. Или понадобится что-нибудь сжечь. Маленькие, испачканные кровью трусики, сумочку с пятнами крови или завернутые в листья подорожника два отрубленных пальца.
Труда обхватила голову руками и безжизненным взглядом уставилась на плиту. По истечении некоторого времени вскочила, отодвинула в сторону чугунные круги, закрывающие топку сверху, и долго ворошила кочергой угли в пламени, пока и следа не осталось от того, чему можно было ужаснуться.
Между тем Бен быстро вышел к проселочной дороге, ускорил шаг, сделал небольшой крюк, прошел вдоль колючей ограды и оказался у кукурузного поля. На краю поля он на несколько минут остановился, поднял к глазам бинокль и стал высматривать поверх стеблей в направлении бунгало Люкки.