Мое тело – Босфор
Шрифт:
– Да ты что, того я помню! Он был еще ничего!
– Да точно этот, только ракурс был удачный.
Слава богу, русский здесь мало кто знает. Можно свободно обсуждать кого угодно, сидя на коленках у своего любимого.
– А желтенький-то, желтенький наш - смотри как танцует!
В это время гарсон в желтой футболке, воспользовавшись паузой между заказами, выделывает ловкие па, привлекая к себе всеобщее внимание. Желтая футболка горда собой, ее никогда не мучат сомнения. Все-таки турки потрясающе пластичны. Мы с Нифом смотрим как завороженные, не в силах оторваться от магических
Ниф вдруг срывается и бежит к стойке. Эртекин встревожен. Он обхаживает Нифа словно курочку, а она и не смотрит на него. Но Ниф скоро возвращается довольная. Я заказала «bu aksam olurum», а еще Мустафу Сандала!
Плевать она хотела на своего петушка. Музыка нам дороже! В прошлом году «Bu aksam olurum» - «этим вечером я умру» мы напевали повсюду. Эта песня унесла немало жизней по всей Турции. Правда это или нет? Кто-то нам сказал, что ее якобы даже запретили запускать по ТВ и радио. Если правда, значит, турецкие мужчины чрезвычайно чувствительны и даже склонны к суициду. «И никто меня не остановит…» Нам легко понять самых сентиментальных, в Москве мы сами близки к крайностям, слушая эти песни под аккомпанемент дождя или злобного ветра за окном. Но не здесь.
Здесь у нас три счастья – музыка, море и мужики.
Транспортабельно только первое.
Наступает долгожданный момент, и мы решаем, куда ехать. В «Lighthouse» дорого, в «Titanikе» сегодня мало народу, «Valentino» надоел, давайте в «Lagyny».
…Мы сидим в облаке турецкой музыки, счастливые и безвольные.
Джин–вишня усиливает эффект погружения.
– Знаешь что? – я вытаскиваю Нифа из благостного состояния, - мне кажется, мы часто бываем несправедливы к своим мужикам.
– Ты с ума сошла?
– Ну смотри, если по московской улице идет модно одетый парень, он у нас кто будет?
– Кто?
– Пижон, вот кто!
– И что? – Ниф никак не хочет утруждать себя размышлениями.
– А здесь модно одетый парень так и будет модно одетым парнем!
Ниф смачно выпускает последнее облачко дыма и тушит сигарету с таким многозначительным видом, что никаких слов уже не нужно. Как можно думать з д е с ь о наших соотечественниках?
С открытыми ртами мы наблюдаем как о н и плещутся в своей музыке и культуре, не отделяя ее от жизни. Они любят свои песни и с удовольствием танцуют свои народные танцы. Мы бросаемся поддержать Halay – национальную «дорожку». А что если в Москве, в ночном клубе кто-нибудь начнет отплясывать русские народные… и как это вообще выглядит?
Желание слиться с живыми еще традициями в нас также велико, и мы принимаем в себя все, чего нет у нас. Ниф оживляется:
– Ура, наша любимая! Sefarad!
Под легкие барабаны Osman aga выходят мужчины. Их танец похож на танец птиц. Это апогей нашего счастья, первобытный восторг, это лучше, чем влюбленность или секс. Даже через двадцать лет мы сможем также смотреть на танцующих мужиков, молодых и старых, худых и полных, одинаково подвижных, полных юмора, радостных от своей общности, веселых без вина.
Насквозь пропитанные турецким потом, мы начинаем без труда говорить на чужом языке, повторять мимику и сносно относиться
Как и должно быть в истинной любви, мы легко прощаем этой стране все ее недостатки.
Не надо Таркана, его и в Москве слышно, хотим Athena, Serdar Ortac ve Gulsen!!!
Как-то я спросила Власю:
– Слушай, а что по-твоему в песне важнее? Текст или музыка?
– Душа, - без запинки ответил он.
Наверно, и правда, то, что нельзя сказать словами, можно выразить в песне.
Я вспоминаю это сейчас, слушая, как без остатка выкладывает всю свою душу Kayahan. И вынимает без остатка всю мою.
Турецкая культура еще не успела превратиться в тяжеленный кирпич, который давит на психику. Конечности наших ашкымов, аркадашей и джанымов не отдавлены многотонными памятниками писателям, космонавтам, вождям и генетикам. Они действительно любят жизнь! Оттого их песни такие жизнеутверждающие и так притягивают нас, детей подземелья, выросших совсем без солнца.
Под своими солнечными лучами они играют веселые свадьбы и ставят памятники Апельсину, Помидору и Баклажану.
Честно говоря, мне всегда был неясен смысл нашей поговорки «простота хуже воровства». Ну чем простота хуже?!
ххх
Прощание с Махой выдается тяжелым: нас трясет как в лихорадке, он стоит с красными глазами и не может произнести ни слова, я тоже не в силах ничего произнести, и со сведенной челюстью выгляжу не очень. Особенно когда пытаюсь отвечать на вопросы девушки, оформляющей багаж. Я открываю рот, нервно вытягиваю губы, а поскольку не слышно ни слова, трясу головой, как ослица. Приходиться смириться с тем, что нас принимают за глухонемых.
Оказавшись дома, я рыдаю, закрывшись в туалете. Славика нисколько не удивляют мои покрасневшие глаза. Без сомнения, это аллергия на московскую пыль после стерильного восточного воздуха.
«Эйлюль»
Два месяца проходят в мучительном ожидании второй серии. Телефон бибикает беспрерывно, не успевая за одну секунду переместить все тяготы разлуки, клятвы и боль из одного сердца в далекое другое. Фразы становятся все более изощренными, признания все более откровенными. Повторяться нельзя, повторение подобно смерти: иссякли слова, значит, угасли чувства. Но они не иссякают (вот замечательный способ учить языки!). Оказывается, что sms – виртуальная реальность, в которой можно ссориться, мириться, доводить друг друга до умопомрачения и даже заводить детей.
Жара сменяется дождем, подсаживаюсь на ежедневное пиво, которое помогает забыться вплоть до ночных сновидений. Каждый раз краснеющее к вечеру небо означает только то, что вожделенный «эйлюль» приблизился еще на один день.
Я погружаюсь в электронную любовь. Так умеют писать только восточные люди, у которых само только имя означает восход, бесконечность или что-нибудь еще. Турки поэтичны при всей своей расчетливости, и наше сознание, заточенное в квартирной коробке три сезона из четырех, не способно вместить в себя их солнце и звезды, естественным образом вписанных в чувства.