Моё пост-имаго

Торин Владимир

– Конечно, миссис Четвин,- размеренно проговорил мистер Блохх.- Я все понимаю: в министерстве не терпят непунктуальность.

– Вот именно,- со злостью проговорила женщина.- Но зато в вопросах кражи чужих жизней они соблюдают весьма недвусмысленный подход. Ваш фонарь будет готов ко времени моего отправления?

– О, он будет готов уже на днях,- заверил ее мистер Блохх.- Все движется. Все идет своим чередом.

– Не забывайте о вашей части уговора, мистер Блохх,- сказала миссис Четвин.- Вы должны избавиться от него, он мне больше не нужен. Когда я вернусь, я хочу, чтобы моя сестра была лишь моей.

Мистер Блохх пристально поглядел

на собеседницу сквозь стекла защитных очков. Эта женщина прекрасно знала, чего хочет, и вела себя соответственно – никаких двусмысленностей, никакой многозначительности, никаких намеков – лишь уверенное движение к намеченной цели. В какой-то степени он уважал это, но при том еще и презирал, поскольку таких людей не составляло труда просчитать. С ними можно было выстраивать схемы на множество шагов вперед, и они, как правило, примерно следовали по намеченным траекториям, послушно шагали на уготованные им клеточки, двигались туда, куда было нужно ему. Ведь они привыкли ходить таким образом.

Что касается миссис Четвин, то она страдала болезненным чувством собственничества и неизлечимой мономанией по отношению к своей младшей сестре. Собственные дети ее так не волновали, как мысль о том, чтобы остаться с сестрой лишь вдвоем, как в выдуманном ею детстве, когда они были неразлучны. Но у нее было некое препятствие на пути к достижению желаемого, и это препятствие она решила убрать самым жестоким образом. Правда, до недавнего времени у нее не было подходящего средства для этого и какая все-таки удача, что ее доверенный адвокат посоветовал ей некоего мистера Блохха, талантливого устранителя чужих препятствий.

«Трудс» вырулил на Бремроук, проехал два квартала и подкатил к обочине. Остановился. Механик постучал в окошко за своим местом, давая пассажирам знать, что они прибыли.

– Вам не стоит переживать, миссис Четвин,- сказал мистер Блохх.- Ваше дело близится к завершению и будет исполнено еще прежде, чем я добуду фонарь. Сегодня вам стоит наведаться на Каштановую улицу примерно к часу дня. Устройтесь напротив дома, на другой стороне улицы, не покидайте экипаж, ну а мне как раз нужно выгулять Карину – что-то она засиделась взаперти.

При этих словах миссис Четвин поморщилась – она прекрасно знала, кто такая Карина, – но почти сразу на ее тонких губах появилась некрасивая улыбка. Этой вероломной и коварной женщине улыбаться совершенно не шло.

Мистер Блохх открыл дверцу экипажа и вышел в туман на улицу. Напоследок проговорил:

– И возьмите с собой ваш театральный бинокль, миссис Четвин.

После чего он захлопнул дверцу и отошел в сторону, глядя, как черный «Трудс» снова возвращается в ленивый поток экипажей. Вскоре тот стал лишь грязной чернильной каплей в этом потоке и исчез в клубах дыма, вырывающегося из десятков выхлопных труб.

Мистер Блохх огляделся по сторонам, плотнее закутался в пальто и двинулся вглубь переулка Фейр.

Глава 2. В свете багрового фонаря.

– Увели! Проклятые ублюдки! Увели! Украли нашего убийцу!

Лицо констебля Хоппера было морковного цвета от ярости. Он схватил за грудки какого-то бродягу и швырнул его в стену дома. Тот сполз по ней и захрипел на земле. Хоппер с размаху пнул бедолагу носком башмака под ребра.

– Проклятые адвокаты! Ненавижу проклятых адвокатов!

В Габене полицейские и адвокаты были злейшими врагами, и чувства констебля

Хоппера разделяли все его коллеги без исключения. Гильдия адвокатов была довольно внушительной силой в Тремпл-Толл, в ней состояло не менее трех дюжин жеманных высокомерных личностей, которых не запугать, которые сами кого хочешь запугают. Это были известные мастера вертеть и жонглировать законами с ловкостью цирковых клоунов – в собственную пользу, разумеется. И каждый считал своим долгом обвести вокруг пальца пару-тройку констеблей и сержантом закусить. Полицейских можно было понять: представьте, что вы сидите за столиком в ресторане, едите чудесный ростбиф, а какая-то тварь в белых перчатках, обернувшись мерзкой сороконожкой, хватает ваш ростбиф и тащит его прочь, выставляя вас посмешищем. Хуже всего для констеблей было даже не то, что эти законники выцарапывали прямо из их цепких пальцев их трофеи (различных арестованных), а то, что на них практически не было управы – адвокатишку не арестуешь, в застенок не швырнешь, дубинкой не отделаешь, с ним не работают угрозы – еще чего доброго пойдет и нажалуются господину судье. А тогда бед не оберешься. Эти типы просто заходят в участок как к себе домой, с пренебрежением велят и приказывают, а потом с таким же гордым видом удаляются, прихватив с собой добычу и записав вас, несчастного констебля, в свой список достижений (перед обедом). Хорошо еще, что нанять адвоката могут лишь единицы, иначе служить и защищать в этом городе было бы просто невозможно!

В данном случае констебль Хоппер гневался, разумеется, не на всю «адвокатскую шайку» в целом, а на конкретного ее представителя, обладателя узкого лица и вялой шеи, мистера Водянистые Глаза, явившегося с утра пораньше в Дом-с-синей-крышей вымогать (иначе это и не назовешь), чтобы отпустили честно и справедливо арестованного бабочника Келпи.

Хоппер продолжал негодовать:

– Ублюдок доктор! Это все он, не иначе! Подослал этого… как его…

– Мистера Гришема, эсквайра,- подсказал напарник констебля Хоппера, констебль Бэнкс.

– Да! Подослал этого мистера Гришема, эсквайра!

Сцена происходила в узеньком переулке Браммс, который частенько называют переулком Осведомителей, так как полицейские многие годы встречаются со своими доносчиками именно здесь. А что, местечко удобное: не горят фонари, в переулок выходит лишь одно окно, да и за тем обретается глухая и слепая старуха – здесь даже коты не водятся. Переулок Браммс соединяет Полицейскую площадь и задворки гостиницы «Габенн», в нем всегда мертвенно-тихо и наличествует уютный для ведения неприглядных дел полумрак. Забрести сюда по ошибке практически невозможно, только если ты не бродяга, который не в ладах с головой. Тогда да, ты войдешь в переулок и попадешься под горячую руку огромному человеку в темно-синей форме, высоком черном шлеме с кокардой, с округленными в ярости глазами и полоской крепко сжатых, белеющих в темноте зубов. И он не преминет вылить на тебя накопившийся гнев.

Отдаленно выла Штормовая Тревога, приглушенно выл избитый бродяга.

Толстяк Бэнкс, в свою очередь, что удивительно, негодование напарника не разделял.

– Уймись, Хоппер,- протянул он.- Ничто еще не кончено. Мы еще добудем наше повышение.

– Каким это, спрашивается, образом?- рявкнул Хоппер.- Через пару часов Келпи окажется на свободе. Упорхнула наша птичка…

– Еще нет,- заявил Бэнкс важно.

– Почему ты так спокоен? Почему ты улыбаешься, Бэнкс?

– Все идет как задумано.