Мо сян
Шрифт:
Желая немного размяться, Алла прошлась до основания поля и остановилась у узкой, насыпи, выполненной, казалось, из боя кирпича. Высотой чуть выше щиколотки она тянулась вдоль всего поля. Слева она упиралась в скальные выступы, а справа – терялась в цветущем саду перед монастырем.
«Тот самый барьер, о котором упоминал Сюй», - догадалась она и, зябко поеживаясь, перевела взгляд на поля. Пейзаж тут же заворожил ее. Шелест густой травы, огоньки светляков, ярко-желтый месяц в небе, легкий ветер, ласково перебирающий волосы…
Вадим
«Пистолет!», - испугалась Алла и торопливо вернулась к машине. Через минуту огонек приблизился и оказался квадратным керосиновым светильником в руке низенького седовласого китайца, закутанного в какую-то хламиду и увешанного с ног до головы бусами то ли из мелких камушков, то ли из жемчуга. Он оглядел нежданных пришельцев и строго сказал что-то, что Вадим неуверенно перевел: «Он говорит, чтобы мы немедленно убирались. Здесь нам не место…».
– Подождите!
– Алла засуетилась и рванула вверх багажник машины, доставая герметично упакованную в несколько слоев прозрачного полиэтилена куклу, - Скажи ему! Мы привезли Мо Сян!
Перевод не потребовался. Китаец с жалостью поглядел на «трупик» куклы, потом со сдержанной ненавистью – на Аллу и махнул рукой, призывая идти за ним. Женщины полезли было за сумками, но монах отрывисто произнес несколько фраз, и Вадим перевел: «Говорит, оставьте все. Возьмите только самое необходимое, вроде зубных щеток… и Дитя».
На широкой лестнице пагоды их встретили около десятка таких же седовласых и низкорослых монахов в киноварных одеждах и бусах, с керосиновыми лампами в руках. Все они скорбно глядели на чертову куклу, которую Алла несла на вытянутых руках, как жертвенного младенца.
В просторном холле первого этажа ей знаками указали на выполненный из зеленоватого камня постамент под большой гипсовой статуей Будды. Алла уложила на него куклу и, изо всех сил сдерживая рвотный рефлекс, развернула
Смрад стоял невыносимый – гнилой, болотистый, навозный с примесью чего-то животного, вроде заветренного мяса. Одним словом, тошнотворный! Ни Вагина, ни Вадим не стали ей помогать, затаившись в сторонке. И когда она, наконец, справилась с бесконечными рулонами упаковочной пленки и скотча, голова у нее шла кругом, а желудок целиком рвался наружу. Глянув на результат, распростертый на постаменте, она зажала ладонями рот и скрылась за спинами своих спутников.
Монахи выстроились вокруг постамента и, склонив головы, затянули какую-то скорбную литанию. Один из них протянул руку и без каких-либо усилий снял с головы куклы сидевшую когда-то намертво фарфоровую масочку, которая – глазки-вишенки, губки-бантиком, щечки-румянцем. Под ней оказалось совсем другое «лицо». Сгнившие рваные стебли топорщились, перемежаясь в хаотичном порядке с торчащими вразнобой мелкими зубами и мертвыми, высохшими, ввалившимися и косящими в разные стороны
Приглушенные всхлипывания рядом говорили, что и Ольга осознала то же. Мо Сян не была куклой. Это было чье-то дитя, а они… его убили. Варварски, потребительски и жестоко. Но почему же - «они»?! Алла глянула на плачущую рядом подругу. Если бы не Вагина, Мо Сян по-прежнему спокойно сидела бы на ее, Аллиной, полке в окружении Ремарка и Паланика … Здоровая и живая. И Вадим бы… Она покосилась в его сторону и… с удивлением обнаружила, что тот, привалившись к резной деревянной колонне, втихомолку переписывается с кем-то в смартфоне. Неслыханная невоспитанность перед лицом смерти!
Но следующей мыслью стало: «А с кем вообще и о чем мог Вадим переписываться?!». С трудом она перевела взгляд обратно - на мелькающий за монашескими спинами постамент, где возлежало их проклятие, но до конца службы так и не смогла выбросить эти вопросы из головы.
Потом их увели в монастырь, накормили и распределили по крошечным кельям. Их убогое убранство состояло лишь их из грубой постели и умывальника. Да, еще в небольшой нише в стене стояла маленькая статуя Будды. В коридоре зазвучали голоса – Вадим о чем-то переговаривался с китайцами. За стенкой всхлипывала и сморкалась подруга.
Алла подошла к маленькому незастекленному окошечку, выходящему на поле. Пейзаж тут же снова завладел ей, погружая в глубокий транс. В лицо дул душистый, теплый ветерок, слышалось журчание воды, шепот рисовых кустов, пение ночных птиц, звук ворота колодца где-то во дворе. Лунный свет заливал нежной желтизной безмятежную долину. Душа так и просилась из тесной кельи прочь – на простор! Раздеться донага, лечь на спину в прохладу журчащей воды, и чтобы темные и тихие в этот поздний час гроздья риса пели ей колыбельную.
Ее грезы прервало едва различимое постукивание. Она с трудом оторвалась от окна, высунулась в коридор и увидела Вадима, прижимающего палец к губам. Он многозначительно покосился на соседнюю келью и кивнул в сторону, призывая следовать за собой. На цыпочках они добрались до ворот и вышли на широкие деревянные ступени.
– Завтра ближе к обеду, - прошептал Вадим, - Им нужно время, чтобы увести народ с полей.
– Что?.. Там кто-то есть? – изумилась Алла.
– Кто-то ведь обрабатывает поля...
– Я думала…, - Алла умолкла.
– Не важно, что ты там думала. Расскажешь потом. Утром после завтрака этот их верховный жрец даст нам инструкции. Но ты ведь понимаешь, что… переводить я буду только для твоей дурищи. Поэтому сейчас я выпытал у одного монаха все… кхм… подробности. Мне кажется, они догадались, что у нас тут нечисто… Впрочем, он сказал, что никто в наши дела лезть не собирается. С момента, как они закроются в своем храме, и до того, как… все закончится, мы будем предоставлены сами себе. Ритуал незамысловатый. Тот, кто идет на обмен, должен вместе с куклой переступить границу и ждать Мать… Ты помнишь ту насыпь?