Мистериозо
Шрифт:
Чавес повернулся к Сёдерстедту:
— Как дела с квартирой, Артан?
Артан? Йельм вдруг понял, что мог кое-что и пропустить. И когда только они успели поболтать о личной жизни?
Йельм огляделся. Их сосуществование было связано исключительно с работой. Кем на самом деле были эти люди, с которыми он проводит неприлично длинные рабочие дни? И снова он почувствовал дуновение того самого ветерка, который сопровождал разговоры на кассетах и завтраки на кухне в Норсборге: ты никогда не сможешь понять другого. И откуда-то из далекого-далекого прошлого вдруг на какое-то короткое мгновение тенью возник он, Грундстрём.
Он стряхнул с себя эти воспоминания.
Так что же их объединяет? Тактичность по отношению к коллегам теперь давалась ему легче, и он видел в членах «Группы А» не только шестеренки большого механизма.
Хорхе Чавес был приятным парнем; они с ним уже сработались. Профессиональный современный полицейский, спортивный, немногословный и, прежде всего, молодой. Будь у них время, они бы стали отличными напарниками. Правда, их личная жизнь, судя по всему, сильно различалась. Он знал о Хорхе только, что тот одинок, совершенно свободен и недавно съехал с квартирки в здании управления, временно предоставляемой сотрудникам. О своей работе в округе Сундсвалль Хорхе не рассказывал ничего. Любая попытка выяснить это ни к чему не приводила. Йельм чувствовал, что это был непростой период в жизни Хорхе, о котором тот не хотел вспоминать. Иногда Йельму казалось, что работа в «Группе А» стала для Чавеса манной небесной.
Кто следующий? Гуннар Нюберг, мистер Швеция, бас церковного хора Нака, стал ему почти другом. Ему очень нравилось «подхватывать» его по дороге. Йельма веселило это словечко. Впрочем, по сути, он совсем не знал Нюберга. Он развелся с женой после того, как жестоко избил ее во времена приема стероидов — так, наверное, следует понимать его намеки? Последний раз видел своих детей совсем маленькими. Выходило, что этот человек, здорово смахивавший на мешок с картошкой, жил только ради того, чтобы петь. Однако Нюберг тоже был по-своему очень умелым полицейским. Хотя и другого образца: потенциальное злоупотребление силой.
О Вигго Нурландере у него не сформировалось законченного впечатления. Формалист старой школы. Коренной стокгольмец. Любит правила и предписания. Верит в свод законов так, как другие в Библию. Одет в костюмы, которые были модными лет двадцать назад, а сейчас пахнут лишь пылью и потом. Высокий и крупный. Неразговорчивый. Даже вялый. С трудом вписывается в жизнь. А возможно, у него и нет той жизни, куда он мог бы вписаться.
Да, Черстин Хольм. Никуда не денешься от ее притягательности. Во многом противоположность Силле. Сплошь в черном цвете. Черные волосы, черные глаза, черная одежда. Невероятно цельная. Работает крайне профессионально — Йельм все никак не мог забыть, как тонко и умело она вела разговоры, записанные на кассетах; беседу с Анной-Кларой Хуммельстранд можно было бы издать отдельной книгой. Живет в Стокгольме у какого-то родственника и наотрез, хотя и не так решительно как Чавес, отказывается рассказывать о своем прошлом. Йельм понял только, что там, в Гётеборге, произошло что-то неприятное, о чем она не хочет говорить. Ну да ладно, рано или поздно и эта история как-то всплывет. Йельм украдкой глянул на Черстин. Сказочная женщина.
И, наконец, Сёдерстедт. Арто Сёдерстедт. Уникум. Йельм никогда раньше не встречал такого полицейского. Белый финн, как сам он без обиняков называл себя, был совершенно особым созданием. Йельм
— Я бы не назвал это квартирой, но она удобно расположена. На Агнегатан. Однушка с кухонным закутком; ведь вся моя большая семья осталась в Вэстеросе. У меня пятеро детей, — пояснил он, повернувшись в сторону Йельма.
Мысль о том, что Сёдерстедт — человек во всех смыслах выдающийся, разрослась до астрономических размеров.
— Пятеро? — ошарашенно переспросил Йельм. — Неужели в Вэстеросе так скучно?
— Да нет, двое были сделаны в Баса.
— Ты служил в Финляндии? И как оно там?
— Нет… там я не работал в полиции. Я поздно стал копом. Были те, кто считал, что мне никогда им не стать.
Йельм похвалил себя за интуицию и стал прислушиваться к голосам за столом. Возможно, Сёдерстедт намекал на каких-то коллег из Вэстероса, а может, и на кого-то из присутствующих. Определить ему не удалось. Однако у него сложилось ощущение, что все, кроме него, хорошо понимают, кого имел в виду Сёдерстедт. Впрочем, долго гадать ему не пришлось.
— Я сказал только, что тебе не стоит агитировать тут за коммунистов, — сквозь зубы пробормотал Вигго Нурландер. Вилка в его руке слегка подрагивала.
— Ты сказал не это, — ответил Сёдерстедт, пристально глядя на Нурландера.
— Не подеритесь! — неожиданно произнесла Черстин Хольм.
Нурландер бросил вилку на поднос, молча встал и понес его в мойку. Даже в состоянии сильнейшего гнева он поставил поднос точно на полагающееся ему место, скомкал салфетку и бросил ее в корзину именно для салфеток.
Йельм оглядел лица тех, кто сидел вокруг них в ресторане. Заметил одну-две откровенно саркастические улыбки. Он криво улыбнулся в ответ.
Посторонитесь, посторонние!
Мы в самом центре бури.
Черстин Хольм повернулась к Сёдерстедту:
— Прости его. У нас есть дела поважнее, чем устраивать тут разборки.
— Он заткнул мне рот, — хмуро пробормотал Сёдерстедт. Примерно минуту он прикидывал, стоит ли начинать драку. А затем сказал:
— И притащил сюда всех иностранцев. За исключением черномазых, конечно.
Сёдерстедт провел рукой по своим тонким, белым, как мел, волосам.
Йельм начал смеяться. Неизвестно почему, но он заразил смехом Нюберга. Сёдерстедт тоже легонько ухмыльнулся. Хольм улыбнулась своей иронической улыбкой, а Чавес — своей. Трубка мира пошла по кругу.
— Если отбросить политический аспект этого дела, то нам будет что в нем расследовать, — сказал наконец Сёдерстедт. — Держитесь меня, молодой человек.
— Я и держусь, — отозвался Чавес. — Но к этому можно подойти с разных сторон. Ну-ка, расскажи, что произошло в Васа?
— Нет-нет-нет, — расхохотался Сёдерстедт. — Мы еще не настолько близко знакомы. А как, кстати, обстоят дела с твоейквартирой?
— Это, собственно говоря, вовсе не квартира. Это комната у одной старушки на пересечении Бергсгатан и Шелегатан. Живу как студент. Не повернешься.