Мистериозо
Шрифт:
— Черт возьми, — сказала Анна-Клара Хуммельстранд. Только сейчас стало ясно, что она пьяна. — On dit peut-etre agentesse… [23]
— Я наверное перезвоню после того, как пары выветрятся, — предложила Хольм.
— После чего?
— Когда вы будете чувствовать себя лучше.
— Croyez-moi, une agentesse humouriste! [24] — удивилась Анна-Клара Хуммельстранд. — Tiree! Tiree, ma amie! Immediatement! [25]
23
Наверное, говорят «агентша» ( франц.).
24
Подумать
25
Давай! Давай, мой друг! Сейчас! ( франц.).
— Хорошо, давайте попробуем. Правда ли то, что вы очень близко знакомы с Нинни Даггфельдт и Лилиан Странд-Юлен?
— Ближе не бывает. Мы подробно рассказывали друг дружке о посещении гинеколога. А это мерило женской дружбы. Tout a fait. [26]
— Они знакомы друг с другом?
— Нинни и Лилиан? Нет, я старалась держать подруг врозь, a ma honte. [27] Чтобы они не могли объединиться против меня. Но, конечно, они знают друг о друге.
26
Вот так ( франц.).
27
К своему стыду ( франц.).
— И о мужьях?
— Да, должна сказать, им, бедняжкам, приходилось нелегко. Они не умеют так держать мужей в строгости, как я. Ситуация Лилиан была общеизвестным фактом. Наш святой Бернард и его щенки. Когда она решила бросить его, я ее полностью поддержала. Она уехала от него с его абсолютногосогласия, но развод, как она всегда говорила, был «out of the question». Все помнили, чем кончилось дело с малышкой Юханной. Короче говоря, Бернард был доволен. Но Куно, тот был настоящий семьянин. Никаких походов налево, насколько я знаю, а то, о чем я не знаю, то и знать не стоит, вот что я вам скажу, ma petite. [28] Он работал чудовищно много. Больше, чем Бернард, в этом я совершенно уверена. Он никогда не бывал дома.
28
Малышка ( франц.).
— Но ведь у него хватало времени на гольф и тайный орден.
— Да уж, эта история с орденом Хугина-Мугина, или как он там назывался, достойна обсуждения. Георг тоже в ней замешан. Он рассказывал мне о всяких ритуалах, о том, как они надевали маски асов и причудливые балахоны, или как там они назывались, и устраивали настоящие бесчинства. Хотя надо сказать, что это было спустя много лет после того, как он устраивал такое со мной. Теперь мне приходится заботиться обо всем самой. Pas vrai, Philippe? [29] Он кивает. Но вообще-то я думаю, что они считали гольф и орден разновидностью работы. Не удивлюсь, если и славный рыцарь Георг, мой собственный победитель драконов, вносил это в рабочий план.
29
Правда, Филипп? ( франц.).
— Вы когда-нибудь слышали, чтобы Георг упоминал об Ордене Скидбладнира?
— О господи, нет. А что это?
— Как вы узнали о смерти Даггфельдта и Странд-Юлена?
— Мой муж позвонил мне вчера вечером. Он был потрясен, mon grand chevalier. [30]
— Он вел с ними какие-то дела?
— Я никогда не интересовалась бизнесом Георга. Пока денег на счету хватает, меня это не касается. Страшно, да? Я — классическое воплощение того, что поборницы феминизма, вроде вас, фрекен Хольм, ненавидят. Подождите-ка, я вижу, что lille Philippe [31] готов кое-чем заняться. Вам, фрекен Хольм, доводилось видеть, как шикарный загорелый галлийский член из совершенно вялого становится абсолютно твердым? Наблюдать эти чудесные мгновения постепенного
30
Мой великий рыцарь ( франц.).
31
Малыш Филипп ( франц.).
32
Но тише, Филипп! ( франц.).
Разговор прервался. Йельм услышал, как вздохнула Черстин Хольм. Затем снова ее голос, забиваемый треском в трубке:
— Продолжение. Ницца, третье апреля, 10 часов 52 минуты.
— Encore, [33] — раздался очень тихий голос Анны-Клары Хуммельстранд.
— Вы знаете Нанси Карлбергер?
— Нанси? Чудный маленький городок в Лотарингии?
— Вы проснулись, фру Хуммельстранд?
— Peu a peu. [34] Нанси Карлбергер? Девочка Нильса-Эмиля? Я встречалась с ней пару раз. Ничего особенного. А что случилось? Нильс-Эмиль тоже протянул ноги?
33
Еще раз ( франц.).
34
Слегка ( франц.).
— Он убит сегодня ночью. Хочу отметить, что эта информация пока еще секретная и не подлежит разглашению.
— Mon dieu! [35] Это уже похоже на «Десять негритят». А вы говорили с прислугой? С дворецким?
— Мы как раз пытаемся найти уборщицу.
— Это же, наверно, малышка Соня. Бедняжка. Она убирается в большинстве домов в той части Дьюрсхольма. Это она обнаружила его? Во всяком случае, она его точно не убивала, я гарантирую. Я никогда не видела такого застенчивого создания с тех пор, как спасла жизнь беленькой трясогузке в моем грустном давно ушедшем детстве. Ее звали Оке, трясогузка Оке. Такая невинная. С тех пор много воды утекло.
35
Боже мой! ( франц.).
— Соня убирается и в вашем доме?
— Нет, к нам ходит другой человек, турок, он работает у нас много лет. Ираз. Ираз Эффенди. Нет, Соня негритянка. Из Сомали, я думаю. Думаю, что у нее не все в порядке с документами. Но не могу сказать точно.
— А убиралась ли она у Даггфельдта и Странд-Юлена?
— Нет, она обслуживала только Дьюрсхольм. Вы же знаете, как быстро распространяются слухи о хорошей, дешевой и честной прислуге. Не говорите мне, что не знаете.
— А вы не знаете полного имени Сони и того, где она живет?
— Нет, но это, конечно же, знает Нанси. Что вы мне все время звоните? Я надеюсь, Георг вне опасности… Кстати говоря, я вчера наболтала глупостей. Надеюсь, вы сотрете все, что не относилось к теме нашего разговора. Вы же понимаете, Георг…
— Вы имеете в виду вот этот пассаж: «А вам, фрекен Хольм, доводилось видеть, как шикарный загорелый галлийский член из совершенно вялого становится абсолютно твердым? Наблюдать эти чудесные мгновения постепенного экономического роста»?
— Какая же вы похотливая! — восторженно выкрикнула фру Хуммельстранд, а затем Йельм услышал продолжение: — Вы, наверное, сидели и мастурбировали, воображая себе гигантский орган Филиппа! Фу, как вам не стыдно!
Меняя кассету в диктофоне, Йельм не смог удержаться от того, чтобы не представить себе, как Черстин Хольм мастурбирует, слушая про член Филиппа.
Она одна в комнате. Ночь уже опустилась на полицейское управление. Она положила ноги по бокам ноутбука и приспустила свои широкие черные брюки. Ее рука в трусах, она медленно и ритмично двигается вверх и вниз. Взгляд темных глаз затуманен… но вот она раскрывает их и откидывается назад, издав приглушенный гортанный звук.
«Я как ребенок», — подумал Йельм, унимая легкую эрекцию, а в диктофоне тем временем зазвучал ясный и упрямый девичий голос: