Мистериозо
Шрифт:
Затем они еще некоторое время слушали композиции Телониуса Монка, и Пальмберг обратил его внимание на целый ряд новых нюансов в «Мистериозо».
Затем Пауль Йельм вернулся в полицейское отделение, сдал служебную машину и поехал на метро домой в Норсборг. В киоске на центральной пересадочной станции били в глаза яркие заголовки газет: «Убийца грандов пойман! Полицейский, освободивший заложников в иммигрантской конторе, снова проявляет геройство в ночной драме с заложниками».
Йельм громко расхохотался, стоя посреди толпы
«Смена ролей», — подумал он и шагнул в вагон поезда.
Он сел рядом с пассажирами, которые показались ему похожими на его коллег, чтобы послушать, говорят ли они об убийствах.
Но они в основном болтали о работе в своей маленькой фирме, о том, у кого какие отношения с шефом, о полученной и не полученной зарплате, о сослуживцах, которые уволились по тем или иным причинам. Только однажды они упомянули о том, что убийства грандов раскрыты. Они были разочарованы этим. Они надеялись, что за всем этим стоит международный заговор, а это оказался какой-то смоландский банковский служащий, который окончательно сошел с ума. Они были уверены, что полиция поймала не того, кого нужно. Истинный заговор так и остался нераскрытым.
«Что ж, может, и так», — подумал Пауль Йельм и закрыл глаза.
Глава 33
Был поздний вечер. Йельм сидел у окна своего дома в Норсборге. Дождь все еще лил. Казалось, лето напрочь исчезло из шведского климата. Еще не наступил июнь, а на дворе уже была осень. Несмотря на это, дети должны были поехать на дачу в Даларё на выходные. К Силле. А самому Йельму ехать было некуда. Одиночество крепко впилось в него.
Ему так непривычно было слоняться по дому без дела. И вдвойне непривычнее было не слышать вечно хлопочущую по хозяйству Силлу. Он проторчал в замкнутом мире два месяца, и ему было сложно вернуться к обычной жизни. Он не был уверен, что ему это удастся на сто процентов.
Он скучал по Черстин. И он скучал по Силле. Йельм пил крепкое пиво и старался представить себе длинный-предлинный отпуск, который ему предстоял. Иногда казалось, что этот отпуск на самом деле был просто большой дырой. От круглосуточной активности к круглосуточной пассивности. Тяжелый переход.
Хотя, может, отпуск и не должен быть таким уж пассивным, как это обычно бывало. Может, он еще найдет, чем заняться. К тому же на него то и дело накатывало ощущение, что его все бросили. Что ж, и для этого чувства тоже должно найтись место.
Он допил пиво и отправился в туалет. Стоя в кромешной темноте, он долго-долго отливал. Пока он стоял там, вместе с мочой освобождаясь от мыслей, вокруг него начали проступать очертания ванной комнаты. Вглядываясь в темноту, он увидел в зеркале слабую полоску света вокруг своей головы. «Как будто шлем, — подумал он. — Защитный шлем».
Он подождал, пока в зеркале не проступили черты лица. Он со страхом ожидал то,
Он легонько провел пальцами по пятну на щеке. Ведь прежде он думал, стоя перед зеркалом, что у него нет никаких особых примет. А теперь есть, по крайней мере одна. И впервые он не почувствовал ненависти к этому пятну. «Особая примета», — думал он.
На мгновение ему действительно показалось, что пятно похоже на сердце.
Во всяком случае, он видит именно себя, а не Йорана Андерсона. И он даже почувствовал удовольствие от того, что увидел.
Он закрыл глаза, и все стало тьмой.
Копившаяся в течение двух месяцев усталость рвалась наружу. Впервые за два месяца он позволил себе признаться в этом.
Он думал о Йоране Андерсоне, о тонкой границе между ними, о том, как легко переступить через нее и уже никогда не вернуться назад. Его мысль таилась в глубине большой, всеохватной темноты. Но сам он был не там. Не совсем там.
Раздался звонок в дверь, короткий, отрывистый. Он сразу же понял, кто это.
Когда он открыл дверь, она стояла под дождем. Взгляд был такой же, как тогда на кухне. И тогда на причале. Взгляд брошенной женщины. Бесконечно одинокой. Но в то же время гораздо более сильной, чем он.
Он впустил ее, не сказав ни слова. Она тоже молчала. Она дрожала. Он провел ее к дивану и налил ей бокал виски. Когда она подносила бокал ко рту, рука ее дрожала.
Он рассматривал ее волевое маленькое лицо, освещаемое слабым светом. Он чувствовал, что этот свет горит еле-еле и готов вот-вот погаснуть. Маленький, очень маленький огонек жизни. Он постелил ей на диване, а сам поднялся наверх, в спальню. Не надо торопиться. В конце концов, завтра тоже будет день.
Он положил свой плеер на ночной столик, вставил кассету, забрался в постель и на секунду задумался о миллионах пылевых клещей, с которыми он делит жизнь. «Каждый человек — это целый мир», — подумал он, вставил в уши наушники и нажал на кнопку плеера.
Когда фортепиано начало свои спокойные гулянья вверх и вниз, вперед и назад, она вошла в комнату. Она легла рядом с ним, и он обнял ее. Они смотрели друг на друга. Их миры были так страшно далеки друг от друга. Он чувствовал, как она дышит, и слышал, как саксофон присоединился к фортепиано.
Мистерия рассеялась, туман остался.
Мистериозо.
Совместная прогулка окончилась. Саксофон остался в одиночестве.
«Как много заключено в этой музыке», — думал он, погружаясь в глубокий сон. Он чувствовал, что жизнь проходит мимо. Наверное, настало время познать ее ближе.
Свет был погашен.
Он достиг нулевой точки.
Это называется выход.