Мистер Икс
Шрифт:
Хэтч посмотрел на меня с удивлением и раздражением – по идее, я не должен был столько знать о Говарде Данстэне.
– И что очень вовремя его дочери переехали обратно на Вишневую, потому как однажды ночью дом сгорел и Говард погиб в огне.
– Как это случилось?
– А вот это самое интересное, – сказал Хэтч. Я едва слышал его сквозь гул, струившийся оттуда, куда мне меньше всего хотелось идти. – Отец рассказывал мне, что в ту ночь, когда случился пожар, его отец, Карпентер Хэтч, заперся в библиотеке с Сильвестером Милтоном, отцом Гринни, и коротышкой по имени Малыш Ля Шапель, который время от времени
– Стюарт, – устало проговорил я, – мне абсолютно все равно, кто его поджег.
– А потом нашли косточки. Не принадлежавшие ни человеку, ни какому-либо известному науке животному. Речь идет о тысяча девятьсот тридцать пятом годе, помните, – по сути своей это средневековье. Никто ничего не понял. В общем, дочери Говарда получили деньги по страховке, вот и сказка вся.
Я почти не почувствовал, как он положил мне руку на плечо.
– Что бы там ни плела моя женушка, Стюарт Хэтч не такой уж плохой малый. – Он потрепал меня по щеке. – И примите этот мой рассказ как подарок от чистого сердца.
– Весьма польщен, – пробормотал я.
– Вы отказались от моего предложения. Нет так нет. Пора возвращаться.
– Не верю я, что вы играли вместе с Гридвеллом, – сказал я.
Он рассмеялся. Зубы его были просто шедевром зубоврачевания, глаза лучились задушевным дружеским теплом.
– Стюарт, вы можете быть предельно очаровательным, но тюрьма по вам плачет. Если вы получите опекунство над своим сыном – это будет настоящей трагедией.
Он резко сунул руки в карманы брюк.
– Если хотите, чтобы вас подкинули обратно в город, – прогуляйтесь по шоссе, поищите телефон-автомат.
Я повернулся к нему спиной, перешагнул через пыльную обочину и побрел, как лунатик, по густой траве поля. Взревел двигатель, и картечью сыпанул гравий из-под взвизгнувших колес.
68
Темень и кошмар с гулом неслись навстречу мне из развалин дома и чащобы леса позади них. Мой двойник из сна как-то сказал: «На протяжении всей своей жизни тебя не оставляет ощущение потери чего-то исключительно важного. Если найдешь утерянное, сможешь ли ты после этого жить?» Тогда я ответил: да, и, несмотря на страх и отвращение, несмотря на желание не знать,и сейчас мой ответ был бы тем же.
Что-то легко коснулось моего рассудка и тут же угасло. Я едва не повернул обратно. Что бы ни мелькнуло у меня в голове, я не хотел знать этого.
Две оставшиеся каменные стены поддерживали то, что осталось от кровли. Два почерневших дымохода сиротливо тянулись к небу. Правая половина дома обрушилась. Старый вход на двор зиял над спутанным комом вьющихся растений. Я миновал пустой проем арки и посмотрел на грязный цементный пол, постепенно исчезающий под зеленым ковром, наступающим со стороны тыльной части здания.
Я решил обойти дом сзади. Мне казалось, я разглядываю фотографию разбомбленного города: почерневшие стены и – пустота. Я сделал шаг назад, и ноги мои встретили ровную каменную поверхность. Когда я нагнулся и раздвинул траву, увидел плиту серого мрамора с вырезанной на ней надписью: «Омар Данстэн,
– А где же ты, Говард? – сказал я вслух. футах в шести от надгробья Сильвэйна я нашел плиту: «Говард Данстэн, дорогой наш папа 1882—1935».
– Это лучше, чем ты заслуживаешь, – проговорил я и обратил внимание, что в одном месте травы клонились к земле. У края леса, перед первым из деревьев, над серо-коричневой мульчей* лежала плоская гранитная плита. Мне удалось прочитать неровные и размытые, но все еще разборчивые слова: «Ангелам не место на этой земле».
И еще восемь надгробий, скрытые травой, лежали на земле. Некоторые имена совсем стерлись, и ни одно из сохранившихся не напоминало имена детей, которые им давали родители. «Рыбка», «Крикун», «Паутинка», «Щепка», «Звездочка» и «Бац-бац». «Собаки и кошки», – понял я, будто от ужасного прозрения отшатнувшись назад, и зацепился ногой за сплетение трав. Я крутнулся на месте, пытаясь удержать равновесие, и увидел, что зеленый ковер катится в тускло освещенную, разделенную на две половины комнату. Ступня моя освободилась из западни, и я пошел вперед по мягкому упругому травяному ковру.
Голубиные перья вращались в конусе солнечного луча. Знакомой болью мне стиснуло лоб, и я камнем полетел в пустую шахту.
69
«Это было когда-то очень давно, когда меня не было на свете, – подумал я. А затем: – О, я вновь сюда вернулся».
Мелькание перед глазами прекратилось, и все вокруг застыло. Увядший папоротник и чучело лиса под стеклянным колпаком по сторонам от медных часов на каминной полке. Табачный дым слоился в воздухе. У противоположной стены комнаты седой мужчина в темно-синем, когда-то элегантном смокинге стоял лицом к окну. В одной руке Мульча – перегной, солома, защищающие почву от испарения, замерзания. у него сигара, в другой – бокал, наполовину заполненный янтарной жидкостью. За окном темно. Я понял, что мне знакомо имя этого человека. Стрелки медных часов показывали одиннадцать сорок.
Человек у окна ждал меня – он готовился заговорить. Я догадался об этом по напряженности его позы и театральности показной, даже неестественной, печали, видной в очертаниях его сутулой спины. Мои тошнота и боль сменились нетерпеливым раздражением: ну вот, я здесь, что ему от меня надо? Мужчина у окна поднес к губам бокал. Отпил. Плечи его опустились. Он заговорил.
– Ты опять здесь, но мне плевать, что с тобой будет. Все разваливается на части. Центр не в силах держаться. Ты знаешь, чьи это слова?
– Уильям Батлер Иейтс, – сказал я. – К черту его и тебя тоже, Говард!
– В золотом кубке появился изъян – невидимая трещина. Отовсюду я слышу канонаду.
– Что ты пытаешься мне сказать?
– Когда был сотворен твой отец, я решил развлечь себя тем, что лишил его рассудка. Он должен был стать орудием нашего уничтожения. К тому же, поскольку ты после нескольких попыток все-таки нашел меня, возможно, ты сам же его и уничтожишь. Финал игры больше мне не интересен.