Миллионы Стрэттон-парка

Фрэнсис Дик

Полкомнаты распорядителей опустился, и теперь спасательный мостик торчал из окна, опираясь только на подоконник. Мои ноги ниже колен болтались над пустотой.

Невероятно, но факт, полицейский, находившийся теперь по другую сторону окна, продолжал снимать.

Я вцепился в боковины носилок, инстинктивно сжимая их от обыкновенного животного страха перед падением. Пожарные закрепили ремни у меня на плечах, подняли носилки и одним рывком очутились на солнце, где нас ждало спасение; мы представляли собой горстку людей,

невероятно грязных, оглушенных, надрывно кашлявших от пыли, но живых.

Но и теперь все было далеко не просто. Бетонные платформы для зрителей были только на четырех этажах, на целый этаж не доставая до комнаты стюардов, и для того, чтобы поднять снаряжение на последние девять-десять футов, потребовалось хитроумно свинтить множество стоек и распорок. Внизу, у ограждения вдоль скаковых дорожек, где в дни бегов толпа приветствует победителей, асфальт и газоны были уставлены автомобилями – пожарными, полицейскими машинами, каретами «скорой помощи» и, что было хуже всего, автобусами телевидения.

Я сказал, что было бы много проще, если бы я просто встал и сам сошел вниз, но на меня никто не обращал внимания. Откуда-то вынырнул врач и заговорил о внутренних повреждениях, о том, что не позволит мне сделать самому же себе хуже, и получилось, что я, помимо своей воли, оказался забинтованным в двух или трех местах, накрыт одеялом, привязан к носилкам широкими лямками, после чего меня медленно, как драгоценную ношу, ступенька за ступенькой опустили на землю, а потом оттащили туда, где ждали спасательные машины.

Там, где носилки поставили на землю, стояли, выстроившись в ряд пятеро мальчиков, до смерти перепуганных и натянутых как струна.

Я сказал:

– Со мной все в порядке, ребята, – но они, по-видимому, не поверили.

Я обратился к врачу:

– Это мои дети. Скажите им, что со мной все о'кей.

Он посмотрел на меня, потом на их юные, насмерть перепуганные личики.

– Ваш отец, – проговорил он с доброй долей здравого смысла, – большой и сильный человек, и с ним ничего особенного. У него несколько ушибов, синяков, порезов, мы заклеим их пластырями. Вам не о чем беспокоиться.

Они разобрали слово «врач» у него на яркой зеленой куртке и решили пока поверить ему на слово.

– Мы отвезем его в больницу, – сказал человек в зеленом, показывая на стоявшую тут же «скорую помощь», – но он скоро вернется к вам.

Рядом с ребятами вырос Роджер и сказал, что они с женой присмотрят за ними.

– Не беспокойтесь, – успокоил он меня. Санитары стали засовывать меня ногами вперед в «скорую помощь». Я сказал Кристоферу:

– Хотите, чтобы мама приехала и забрала вас домой?

Он покачал головой:

– Мы хотим остаться в автобусе. Остальные молча закивали.

– Я ей позвоню, – сказал я. Тоби очень настойчиво попросил:

– Нет, папа. Мы хотим остаться в автобусе. – Я заметил, что он все еще был очень сильно возбужден.

Правильным будет все, что поможет ему успокоиться.

– Тогда играйте в необитаемый остров, – сказал я.

Они все закивали, явно обрадованный Тоби тоже.

Доктор, писавший записку, чтобы передать ее с санитарами в больницу, спросил:

– Что значит играть в необитаемый остров?

– Это значит проявить немного самостоятельности.

Не переставая писать, он улыбнулся.

– «Повелитель мух»?

– Я никогда не разрешал им заходить так далеко.

Он передал записку одному из санитаров и снова посмотрел на мальчиков.

– Отличные ребятишки.

– Я присмотрю за ними, – повторил Роджер. – С удовольствием.

– Я вам позвоню, – сказал я. – И спасибо. Санитары торопливо захлопнули за мной дверцы, и, как мне стало потом известно, миссис Гарднер испекла для мальчиков фруктовый пирог, и они ели до тех пор, пока у них не стало сил смотреть на следующий кусок.

Так как я считался незначительной жертвой несчастного случая, в больничном отделении неотложной помощи не видели причин бросить все и заниматься мной, но местная пресса считала наоборот, что я самое важное событие и самая интересная новость, которой нужно заниматься вплотную. Насколько я мог себе представить, на всех волнах и частотах разносились слова «террористы взорвали бомбу на ипподроме». Я вымолил у полузамотанной, полувзвинченной сестры поговорить по телефону с женой.

– Какого черта там у вас происходит? – раздраженно спросила она. – Только что мне звонила какая-то паршивая газетенка и спрашивала, знаю ли я, что мой муж с детьми взорвался? Представляешь?

– Аманда…

– Теперь мне ясно, что ты не взорвался.

– Какая газета?

– Какое это имеет значение? Почем я помню.

– Я пожалуюсь. Ну ладно, ты выслушай меня. Какой-то недоброжелатель подложил взрывчатку в здание ипподрома Стрэттон-Парк, и действительно трибуны немного пострадали…

Она не дослушала:

– Мальчики. Что с ними?

– Ничего. Все в полном порядке. Вблизи был только Тоби, и пожарный вынес его оттуда. Уверяю тебя, ни одного не поцарапало.

– Ты где сейчас находишься?

– Ребята с управляющим ипподромом и его женой…

– Они не с тобой? Почему же это они не с тобой?

– Я… мм. Я очень скоро вернусь к ним. Здесь в местной больнице, немножко подштопают мне пару царапин, и я тут же поеду к ним. Кристофер тебе позвонит.

Каждый вечер мальчики разговаривали с матерью по мобильному телефону из автобуса, такой у нас установился порядок во время экспедиций.

Я как мог постарался успокоить и заверить ее, что ничего худого с ребятами не произошло. Аманда пришла к заключению, что во всем виноват я, это я подверг опасности их жизни. Я в спор не вступал. Я только спросил ее, хочет ли она, чтобы дети приехали домой?