Шрифт:
С благодарностью моему крестнику Эндрю Хэнсену и с любовью к моим внукам: Джоселине, Метью, Бианке, Тимоти, Уильяму.
ГЛАВА 1
Они выглядели абсолютно безобидными, эти стоявшие на пороге моего дома два англичанина средних лет в зеленоватых твидовых костюмах, типичных для сельских щеголей, они буквально дышали благовоспитанностью и вежливостью, даже оба разом вскинули брови, вопросительно посмотрев на меня с одинаковым выражением нетерпеливой озабоченности и тревоги.
– Ли Моррис? – проговорил один из них уверенным, вальяжным тоном,
– Продаете страховки? – небрежно поинтересовался я.
Тревожное выражение на их лицах сменилось чуть ли не испугом.
– Да нет, мы вообще-то…
Был вечер мартовского дня, солнце стояло низко, но светило ярко, и его золотистые лучи косо падали на их благодушные физиономии, и им приходилось смотреть на меня прищурившись. Они остановились в двух-трех шагах от меня, явно стараясь не выглядеть суетливыми. Само воплощение хороших манер.
Я сообразил, что внешность одного из них мне знакома, и несколько секунд пытался догадаться, что же заставило его тащиться в такую даль да еще в воскресный день, чтобы увидеться со мной.
Пока я раздумывал, из глубины дома за моей спиной крадучись появились три маленькие мальчишеские фигурки, с самым сосредоточенным видом они прошмыгнули мимо меня и, проскользнув между двумя джентльменами, как кошки, бесшумно вскарабкались на старый-престарый дуб, широко раскинувший свои густые тенистые ветви. Лежа на животе вдоль широких старых ветвей дерева, сорванцы затаились среди листвы, наблюдая за нами. Я уже знал начало этой игры. Гости ошарашено уставились на меня.
– Лучше было бы, если бы вы вошли, – сказал я. – Они поджидают пиратов.
Тот, который показался мне знакомым, вдруг расплылся в улыбке, шагнул вперед и протянул мне руку.
– Роджер Гарднер, – произнес он. – А это Оливер Уэллс. Мы с ипподрома Стрэттон-Парк.
– Ага, – буркнул я и жестом пригласил их пройти в темную прихожую, что они и сделали, медленно, неуверенно, ничего не различая перед собой, ослепленные ярким солнцем.
Они проследовали за мной по каменным плитам в похожее на пещеру жилище, на превращение которого из развалюхи-амбара в комфортабельный дом у меня ушло шесть месяцев. Реконструкция таких руин составляла основной источник моего заработка. Эту возрожденную к новой жизни хибару можно было бы очень неплохо продать, но совсем незадолго до этого случилось неотвратимое, чего в конце концов я должен был бы ожидать: мое семейство взбунтовалось и заявило, что не желает перебираться на еще одну строительную площадку и что именно этот дом вполне их устраивает, и что они приняли окончательное решение остаться жить в нем.
Через выходящие на запад окна на серые плиты пола из песчаника падали солнечные лучи, и пол ярко блестел, не раздражая глаз, потому что блеск смягчали разбросанные тут и там турецкие ковры. Северная, восточная и южная сторона амбара были теперь застроены галереей с перилами, где располагались спальни, куда можно было подняться по лестнице.
Под галереей находились комнаты первого этажа, имевшие выход в одну обширную комнату, так что каждую, по желанию, можно было быстро превратить в уединенное помещение, раздвинув складные двери. Там располагались телехолл с уставленными книжными полками стенами, рабочий кабинет-контора, комната
Меблировку центрального атриума составляли глубокие мягкие кресла, уютными группами расположившиеся в разных местах комнаты в окружении удобных маленьких столиков. Камин у западной стены излучал приятное тепло, в нем жарко тлели большие поленья.
Результат был достигнут даже в большей мере, чем ожидалось. Мне хотелось, чтобы получилось нечто вроде маленькой крытой рыночной площади, честно говоря, про себя я решил (хотя держал это в тайне от семьи), что оставлю этот дом для нас, если все выйдет, как я задумал.
Роджер Гарднер и Оливер Уэллс, как это случалось со всеми посетителями, остановились как вкопанные и с нескрываемым удивлением осмотрелись вокруг, хотя привычная сдержанность, по-видимому, удержала их от выражения вслух своих мыслей.
Откуда-то на каменные плиты пола выполз голый ребенок, добравшись до ковра, он плюхнулся на него задом и стал с любопытством изучать окружающие предметы.
– Это ваш? – неуверенно спросил Роджер, разглядывая малыша.
– Очень может быть, – произнес я.
Из невидимых глазу глубин кухни рысцой выбежала молодая женщина в джинсах, свитере и кроссовках.
– Не видел Джеми? – от самых дверей крикнула она.
Я жестом показал, где сидит чадо.
Она с налету бесцеремонно подхватила его и, обронив: «На одну секунду отвернулась…» – снова исчезла из комнаты. На посетителей она взглянула только мельком и не задержалась с нами ни на миг.
– Присаживайтесь, – пригласил я. – Чем могу служить?
Они нерешительно опустились в указанные мной кресла и, похоже, находились в замешательстве, с чего начать.
– Недавно умер лорд Стрэттон, – наконец выдавил из себя Роджер. – Месяц назад.
– Да, я это заметил, – кивнул я.
Они посмотрели друг на друга.
– Вы послали цветы на похороны.
– Мне кажется, что это вполне прилично.
Они снова посмотрели друг на друга. Роджер набрался решимости:
– Нам сказали, что он был вашим дедом.
Пришлось приступить к терпеливому разъяснению:
– Нет. Это неверно. Моя мать была одно время замужем за его сыном. Они развелись. Потом моя мать снова вышла замуж и родила меня. В общем, я не состою со Стрэттонами в родственных отношениях.
Очевидно, это сообщение огорчило их. Роджер попробовал зайти с другой стороны.
– Но вам ведь принадлежат акции ипподрома, правда?
«А, – подумал я. – Семейные распри». Я слышал, что после смерти старого Стрэттона его наследники сцепились так, что готовы были перерезать друг другу горло.
– Я не собираюсь участвовать в этом, – проговорил я.
– Послушайте, – с возрастающим беспокойством произнес Роджер, – наследники определенно разорят ипподром. Это за версту видно. Скандалы, ссоры! Подозрения! Смертельная ненависть! Они накинулись друг на друга, еще не успел остыть старик.