Миллионы Стрэттон-парка

Фрэнсис Дик

– Почему же она не уйдет от него?

– Не хочет или не может признаться, что сделала ошибку.

Это настолько напоминало меня самого, что я не в силах был произнести ни слова.

– Кит, – продолжала Марджори, – единственный из Стрэттонов, у кого нет денег, сказала мне Имоджин. После шестой порции водки у нее неудержимо развязывается язык. Кит по уши в долгах. Вот почему он так торопится продать ипподром, ему позарез нужны деньги.

Я посмотрел на Марджори и представил себе, как она выглядит для посторонних: маленькая старая леди за восемьдесят,

волнистые седые волосы, мягкая розовая кожа, темные ястребиные глаза. Острый, хваткий ум, выразительный язык – из всех Стрэттонов она, подумалось мне, больше всех остальных родственников походила на того финансового гения, который основал династию.

– Я буквально вышла из себя, когда мой брат дал Мадлен эти акции, – сказала она. – Иногда он бывал упрям. Теперь, через столько лет, я рада, что он так поступил. Я рада, – медленно договорила она, – что теперь есть человек, не принадлежащий к семье, который может заставить тепличные растения из стрэттоновскои оранжереи почувствовать, что такое чувство меры.

– Не знаю, смогу ли.

– Это зависит, – проговорила она, – от того, хотите ли вы. Или, вернее, как сильно вы этого хотите. Если бы вам было все равно, вы бы сегодня сюда не заявились.

– Верно.

– Вы бы оказали мне услугу, – сказала она, – если бы выяснили, сколько задолжал Кит и кому. И что за отношения у Конрада с этим его архитектором, за которого он так держится и про которого полковник Гарднер говорит, что тот ни ухом ни рылом не смыслит в скачках и придумывает что-то неудобоваримое. Полковник говорит, что нам нужен архитектор вроде того, который построил ваш дом, но что ваш архитектор проектирует только небольшие сооружения.

– Полковник сказал вам, что был у меня?

– Это был его самый разумный поступок за этот год.

– Вы меня поражаете.

– Вы мне нужны как союзник, – произнесла она. – Помогите мне сделать бега процветающими.

Я попытался разобраться в мешанине охвативших меня чувств и под их воздействием, а не по здравому размышлению, дал ей ответ.

– Ладно, попробую.

Она протянула мне маленькую ручку, чтобы официально закрепить соглашение, и я пожал ее, взяв на себя обязательство.

Марджори уехала, не взглянув на опустошенный гараж, который находился в том же состоянии, в каком я его застал, мальчиков я нашел сидящими вместе с Гарднерами и Дартом в гарднеровской кухне, поглощающими пирог. Теплый, благоухающий фруктовый пирог, с пыла с жара. Кристофер спросил рецепт, «чтобы папа сделал его в автобусе».

– Папа умеет готовить? – иронически проговорил Дарт.

– Папа умеет все, – с набитым ртом заявил Нил.

«Папа, – подумал я про себя, – только что, с наскока, ввязался в предприятие, не сулящее ничего хорошего».

– Полковник… – начал я. Он остановил меня:

– Зовите меня Роджер.

– Роджер, – сказал я, – могу я?.. Я хотел сказать, может архитектор моего дома приехать сюда завтра и как следует осмотреть трибуны? Я не сомневаюсь, у вас есть профессиональные специалисты, которые дадут вам экспертное заключение о состоянии сооружения как

такового и тому подобное, но не могли бы мы сами посмотреть свежим взглядом, насколько важны новые трибуны для доходного функционирования скачек или, может быть, и вправду не стоит ничего переделывать?

Дарт чуть было не подавился куском пирога, у Роджера чуть-чуть оживилось лицо, которое я уже привык видеть напряженным и угрюмым.

– Чудесно, – сказал он, – но не завтра. Приезжают специалисты по беговым дорожкам, и землекопы будут весь день приводить все в порядок перед скачками в понедельник.

– Тогда пятница?

Он с сомнением посмотрел на меня.

– Это же будет Страстная пятница, ну да, Пасха. Возможно, этот ваш архитектор не захочет работать в Страстную пятницу.

– Он будет делать то, что я ему скажу, – заверил я его. – Архитектор – это я.

И Дарт, и Роджер широко раскрыли на меня глаза.

– Я дипломированный архитектор, – спокойно объяснил я. – Я проишачил целых пять лет в Архитектурной ассоциации, одном из самых требовательных институтов в мире. Правильно, я предпочитаю обычные дома, а не высотные, но это потому, что мне больше по душе горизонтальные линии, они лучше вписываются в природу. Я ученик Франка Ллойда Райта, а не Ле Корбюзье, если это вам что-то говорит.

– Я о нем слышал, – сказал Дарт.

– Франк Ллойд Райт придумал крышу на консолях, теперь такие на трибунах, ну там, где строятся новые ипподромы.

– У нас нет консолей, – задумчиво произнес Роджер.

– Нет, но давайте посмотрим, что у вас есть и как вы без них обходитесь.

Отношение Дарта ко мне несколько изменилось.

– Вы же сказали мне, что вы строитель, – упрекнул он меня.

– Да, так и есть.

Дарт посмотрел на детей.

– Что делает ваш отец? – спросил он.

– Строит дома.

– Что, своими собственными руками?

– Ну, не совсем руками, – уточнил Эдуард, – лопатой, мастерком, пилой, там другими инструментами.

– Развалины, – пояснил Кристофер, – в наши пасхальные каникулы мы охотимся на развалины.

Перебивая друг друга, они стали рассказывать изумленной аудитории о том, как мы живем. Слушателей поразило особенно то, что просто, как о чем-то само собой разумеющемся, дети рассказывали про вещи, которые дано пережить очень немногим.

– Но мы собираемся остаться в том последнем доме, который он сделал. Правда, папа?

Я пообещал, наверное, уже в двадцатый раз, что показывало степень их озабоченности, потому что я обычно выполнял все, что обещал им.

– Вы, должно быть, страшно устали то и дело переезжать, – посочувствовала миссис Гарднер.

– Нет, дело не в этом, – объяснил ей Кристофер. – Все дело в доме. Этот просто блеск.

В его подростковом словаре «блеск» означал противоположное ужасному.

Роджер кивнул, подтверждая слова Кристофера.

– Блеск. Но, мне кажется, страшное дело отапливать все это пространство.

– Там есть гипокауст, – сообщил Нил, облизывая пальцы.

Гарднеры и Дарт удивленно воззрились на него.