Миллионы Стрэттон-парка
Шрифт:
– Что? Нет, я этого не говорила. Ты же знаешь, сколько у меня дел запланировано на этот уик-энд. Лучше пусть побудут с тобой. Только ты будь повнимательнее, и больше ничего.
– Ладно.
– И что я должна сказать, если будет звонить еще какая-нибудь газета?
– Скажи, что разговаривала со мной, и все в порядке. Ты могла бы подробности увидеть по телевидению. Здесь были телекамеры на ипподроме.
– Ли, будь повнимательнее.
– Ладно.
– И больше не звони сегодня вечером. Мы с Джеми будем ночевать у Шелли. Ты забыл, что у нее сегодня день рождения?
Шелли
– Хорошо, – ответил я.
Мы попрощались – мы никогда не забывали о вежливости.
Наконец все мои раны, порезы и царапины, количество которых я старался преуменьшить, были выявлены, замазаны, заклеены или перевязаны. Пыль и копоть отмыты, самые крупные щепки извлечены щипцами или пинцетами, где нужно – под местной анестезией поставлены скобы.
– Когда анестезия отойдет, будет здорово больно, – весело сообщила мне особа, занимавшаяся моей починкой. – Некоторые из ранок на самом деле очень глубокие. Вы уверены, что не хотите остаться здесь на ночь? Я уверена, мы найдем для вас койку.
– Благодарю вас, – сказал я, – но лучше не надо.
– Тогда полежите несколько дней на животе. Через неделю приезжайте, и мы снимем скобы. К этому времени у вас все пройдет.
– Огромное спасибо, – проговорил я.
– Продолжайте принимать антибиотики.
Больница каким-то образом сподобилась найти для меня машину «скорой помощи», и меня отвезли обратно к дому Роджера Гарднера. С помощью костылей, прихваченных в больнице, и в синей больничной то ли пижаме, то ли халате я сам доковылял до дверей.
С чувством благодарности я увидел, что автобус перегнали и поставили перед расчищенным гаражом. Пятеро обитателей автобуса сидели в гостиной Гарднеров и смотрели телевизор.
– Папочка! – вскочив, закричали они, но тотчас же, узрев мое приспособление для старых и немощных, неуверенно умолкли.
– Да, – сказал я, – смеяться над этим не будем, о'кей? Мне на спину и на ноги свалилась целая куча кирпичей и целый потолок, меня немного поцарапало, но все теперь зашито и заклеено. Мне порезало в нескольких местах спину, исполосовало все ноги, и здорово досталось моему заду, так что для меня проблема сесть или лечь, и мы не будем над этим потешаться.
Нечего и говорить, что именно это они и сделали, в значительной мере от радости и чувства облегчения, и это было замечательно.
Миссис Гарднер сочувственно посмотрела на меня.
– Я могу вам чем-то помочь? – спросила она. – Горячего чая?
– Тройную порцию виски.
Милое лицо нашей хозяйки посветлело. Она щедрой рукой налила мне живительной влаги и сказала, что Роджер весь день провел на трибунах, его совершенно задергали полиция и репортеры, не говоря уже о стрэттоновской семейке, нахлынувшей туда во взбешенном состоянии.
По-видимому, ребята и миссис Гарднер с нетерпением ждали программу новостей, которая началась почти сразу после моего прихода, и главным событием дня был террористический акт на ипподроме Стрэттон-Парк. На экране замелькали снятые с разных точек кадры, показывающие здание ипподрома с тыла, откуда наиболее впечатляюще выглядели разрушения. Пять секунд интервью
– Ведь это ты, папочка, – взбудораженно воскликнул Нил.
Всеобщее оживление вызвали кадры, на которых рука об руку с пожарным шествовал Тоби. Затем последовали десять секунд с Роджером – полковником Гарднером, заявившим как управляющий ипподромом, «что семья Стрэттонов обещает не отменять назначенных на понедельник скачек». «Важно не поддаться тактике террористов». Репортаж завершался кадрами, показывающими шерстяные шапочки с плакатами у ворот ипподрома и вызывающими у зрителей чувство беспокойства и настороженности. «И совершенно напрасно», – подумал я.
Когда новости переключились на хитросплетение политических событий, я сказал миссис Гарднер, что пойду переоденусь, и, налегая на костыли, поплелся к автобусу, куда забрался уже без их помощи и где, несмотря на то, что пришел переодеться, распластался на длинном диванчике, являвшемся одновременно моей койкой; меня трясло и било, так что пришлось признаться самому себе, что я получил повреждений гораздо больше того, что мне хотелось бы.
Через некоторое время дверь на улицу тихонько отворилась, я думал, что это кто-то из ребят, но оказалось, это пришел Роджер.
Он сел на такой же длинный диванчик напротив и выглядел как выжатый лимон.
– Ну как, живы? – спросил он.
– А как же, – ответил я, не в силах пошевелиться.
– Жена сказала, вы совершенно посерели.
– Да я бы не сказал, что и вы слишком розовый.
Он улыбнулся и потер двумя пальцами кончик носа – худощавый, собранный, подтянутый солдат, позволивший себе показать, что устал после долгого дня маневров.
– Полиция и блюстители безопасности набросились, как свора гончих. С ними занимался Оливер – я ему сейчас же велел приехать, – ведь он умеет замечательно расправляться с ними. Он вынудил их тут же согласиться, что мы можем спокойно проводить бега в понедельник. Он настоящий волшебник-златоуст. – Он помолчал. – Полицейские поехали в больницу, чтобы снять ваши показания. Неужели у них не нашлось койки, чтобы вы в вашем состоянии остались там на ночь?
– Я не хотел оставаться.
– Но ведь я сказал вам, что мы присмотрим за ребятами.
– Знаю. Один или двое, это еще куда ни шло, но пятеро…
– Они очень легкие дети, – не согласился он.
– Сегодня они подавлены. Мне лучше было приехать.
Он не стал пререкаться, но, вероятно, не будучи готовым обсуждать то, что больше всего его занимало, спросил, кто из них есть кто.
– Чтобы мне знать, – сказал он.
– Кристофер, высокий, светловолосый, ему четырнадцать. Как всегда бывает, старший ребенок присматривает за младшими Тоби, тот, который был сегодня со мной на трибунах, этому двенадцать. Эдуарду десять. Это тихенький. Когда бы вы ни потеряли его, будьте уверены, сидит где-нибудь с книжкой. Ну и Элан…