Миллионы Стрэттон-парка

Фрэнсис Дик

– Хотите произвести на меня впечатление?

– Нет, не хочу. Мне до лампочки, что вы думаете. – Он задумался. – Пожалуй, это неправда. – Он выдержал паузу. – В жизни у меня есть вещи, которые раздражают меня, не дают покоя.

– Например?

– Слишком много денег. Никаких побуждений. И еще – я лысею.

– Женитесь, – посоветовал я.

– От этого волосы не отрастут.

– Это может помешать думать об этом.

– Ничто не может помешать думать. И это чертовски несправедливо. Я хожу к докторам, и они втолковывают мне, что ни хрена с этим не поделаешь, все это заложено в генах, но как все это могло попасть в них? Отец о'кей, у деда была целая копна

на голове, когда ему исполнилось восемьдесят восемь лет, это в тот день, когда мы в последний раз праздновали его день рождения. А взгляните на Кита, он только и делает, что разгребает шевелюру лапой, словно красная девица. Терпеть не могу такого манерничанья. Даже у Айвэна ни одной залысины, он становится худым, как палка, но на волосах это никак не сказывается. – Он с завистью воззрился на мою шевелюру. – Вы моих лет, а какие густые у вас волосы.

– Попробуйте змеиное масло, – предложил я.

– Очень типично. Люди вроде вас понятия не имеют, что значит находить волосы по всему дому. В умывальнике. На подушке. Волосы, которые должны продолжать расти на моей голове, черт побери. Кстати, как вы догадались, что я не женат? И, пожалуйста, не говорите мне банальности, будто совсем не похоже, чтобы я был чем-то озабочен. Да, я озабочен, черт побери. Озабочен моими волосами.

– Можно попробовать вживление.

– Да, можно. Не смейтесь, я это и собираюсь сделать.

– А я и не смеюсь.

– Ну да, так я и поверил, наверняка смеетесь про себя. Всем кажется ужасно смешным, когда кто-нибудь лысеет. Но когда это случается с тобой, это настоящая трагедия.

По его тону можно было заключить, что если и есть непоправимые беды, которые могут только разрастаться, то это облысение, причем не просто облысение, а его облысение. Дарт пил большими глотками, словно пиво могло питать волосяные мешочки и останавливать выпадение волос. Он спросил меня, женат ли я.

– Что, я выгляжу женатым?

– Вы выглядите основательным.

Я с удивлением сказал:

– Да, я женат.

– Дети?

– Шесть сыновей.

– Шесть! – На лице у него застыл неописуемый ужас. – Вы же еще совсем молодой.

– Мы поженились в девятнадцать лет, и моей жене нравится рожать детей.

– Господи Боже мой, – только и смог он произнести, и мне вспомнилось, как это часто случалось со мной, беззаботное студенческое времечко, когда мы с Амандой были в восторге друг от друга. Друзья вокруг нас соединялись в пары и жили вместе, так было принято.

«Давай поженимся», – по какому-то наитию предложил я.

«Но ведь никто не женится», – сказала Аманда.

«Тогда давай будем не как все», – сказал я.

Так мы с веселым смешочком и поженились, и я не стал прислушиваться к матери, которая пыталась объяснить мне, что я женюсь на Аманде глазами, женюсь на еще не сложившейся женщине, которой не знаю по-настоящему. «Я вышла замуж за Кита из-за его красоты, – сказала она мне, – и совершила непоправимую ошибку, ужасную ошибку».

«Но Аманда такая привлекательная».

«Она привлекательная, когда ты смотришь на нее, она добрая и определенно влюблена в тебя, но вы оба такие молодые, вы немного подрастете и так изменитесь, и ты, и она».

«Ма, а ты придешь на свадьбу?»

«А как же».

Я женился на Аманде за ее длинные ноги, белокурые волосы и ее имя, Аманда, которое мне безумно нравилось. У меня ушло целых десять лет, чтобы заметить, как я ни сопротивлялся этому, моя мать оказалась права относительно изменений.

Ни я, ни Аманда в девятнадцать лет не знали, что у нее вдруг разовьется жадность

на детей. Ни одному из нас не могло тогда и в голову прийти, что ей будет доставлять эстетическое наслаждение сам процесс рождения ребенка или что она будет планировать очередную беременность сразу же после рождения следующего ребенка.

И Кристофер, и Тоби появились на свет к тому времени, когда я сдавал выпускные экзамены в колледже и кусок хлеба, и крыша над головой для нашей четверки казались мне едва ли не несбыточной мечтой. Тогда-то, через неделю после окончания колледжа, я отправился утопить свои печали в жалкий старый паб, где увидел, как его хозяин роняет в теплое пиво слезы банкрота, оплакивая свои собственные несбывшиеся мечты и надежды. Здание признали непригодным для жилья, он повсюду задолжал, жена ушла, на следующий день истекал срок лицензии на торговлю спиртным.

Мы договорились о самой низкой цене. Я пошел в Совет за отменой решения о сносе. Я упрашивал, умолял, уговаривал, занимал и заложил свою душу, и Аманда с двумя мальчиками и я перебрались в нашу первую развалину.

Я принялся приводить ее в божеский вид и одновременно искал работу. Я нашел себе место в большой архитектурной фирме, место было, можно сказать, никудышное, но я держался за него из-за конвертов с зарплатой, как мне ни было тошно.

В отличие от Дарта, я прекрасно знал, что такое терзаться всю ночь напролет, решая, по какому счету расплачиваться в первую очередь и не рискнуть ли не расплачиваться вовсе ни по одному, что мне в данный момент важнее всего, электричество или телефон, плачу ли сантехнику (ведь я почти овладел его профессией) или я сначала оплачу черепицу для крыши или новые кирпичи.

Я тачками вывозил битый камень, таскал в ведрах раствор и возвращал былую красоту старым камням, построил печь, которая никогда не дымила. Развалина получила вторую жизнь, тогда я ушел из архитектурной фирмы, почувствовав внезапно, что я изменился и вырос.

В девятнадцать лет я не знал, что не сгожусь для работы в команде или что мое настоящее призвание – собственноручное строительство, а не просто чертежная работа. Аманда не знала, что жизнь с архитектором будет связана с пылью, беспорядком в доме и месяцами безденежья, но, поскольку мы так или иначе обоюдно согласились примириться с тем, что ни один из нас не ожидал, она привыкала к развалинам, а я к появлению младенцев. У каждого из нас было то, в чем мы нуждались для проявления своих способностей, даже несмотря на то, что мы неостановимо удалялись друг от друга, до той поры, пока наш взаимный интерес в сексе утратил свежесть непосредственности и стал проявляться чисто спорадически, став скорее усилием, нежели источником радости.

После рождения Нила, в тот отрезок времени, когда, казалось, все шло шиворот-навыворот, мы чуть окончательно не разбежались, но экономические соображения, необходимость кормить выводок взяли верх. Я стал спать один под брезентом, а остальные спали в автобусе. Чтобы забыться, я работал по восемнадцать часов в сутки. После четырех несчастных лет, в течение которых наше благосостояние уверенно росло и укреплялось, но когда мы не встретили никого, кто мог бы заменить нам друг друга, мы решили предпринять попытку «начать все сначала», искренне стараясь добиться успеха. В результате на свет появился Джеми. Он все еще поддерживал в Аманде приподнятое настроение, и, даже невзирая на то, что «новое начало» медленно угасло, мы благодаря ему пришли к взаимовыгодному соглашению, которое меня вполне устраивало на обозримое будущее, по меньшей мере до тех пор, пока не подрастут мальчики.