Между нами, девочками
Шрифт:
— А к синему черные туфли подходят?
— У тебя же сумка тоже черная.
И так все двадцать минут. Мне хочется поднять голову и сказать Кате: «Ничего у вас не получится! Вас ждет полный провал».
Отлично представляю, что последует дальше.
«Почему?» — в один голос воскликнут Катя и Даша.
«Вы, Катя, считаете, что красоту делают краски и тряпки, — ответила бы я. — Вы прочитали о Шерон Стоун, которая платит тысячу долларов за макияж, и желчью исходите от зависти. Поскольку утехи американской дивы вам недоступны, вы полагаете, что никогда не будете прекрасной. И действительно
Я бы сказала девушкам, что экзамены надо уметь сдавать. И оценка ставится не по сумме знаний, а по умению их преподнести.
В институте моя подруга зубрилка Таня стабильно получала «удовлетворительно». Я шла на экзамены с ее конспектами и почти всегда получала «отлично». Таня жалостливо, с мольбой во взоре смотрела на преподавателя: дяденька, будьте добреньки, поставьте «троечку». Я нахально жонглировала скудными терминами и формулами, строила глазки экзаменатору: сэр, вы не будете себя уважать, если не поставите мне пять.
Этот пример для Кати и Даши, которые университетов не кончали, пожалуй, не годится. Можно просто самодовольно заявить девушкам: «Посмотрите на меня! Я могу очаровать любого человека — от младенца у материнской груди до старца на смертном одре».
Девушки обменяются взглядами: «Кто бы говорил! Ее никакой массаж не спасет».
Есть женщины некрасивые, но симпатичные, есть некрасивые до уродливости. Я отношусь ко второй категории. У меня лицо широким сердечком — большие скулы, узкий треугольник щек и подбородка. Рот длинный и губастый. Его разделить вертикальной чертой пополам — двоим хватит. Когда я улыбаюсь или смеюсь, рот растягивается от уха до уха, как у жабы, можно было бы сказать, если бы не крупные белые зубы. Поскольку челюсть оголяется полностью, кажется, что у меня больше положенных тридцати двух зубов. Глаза тоже большие и навыкате, нижние и верхние веки хоть сантиметром меряй. О носе ничего плохого не скажешь. Нормальный, правильной формы — чужак, придавленный верхним и нижним безобразием.
Широколицые люди всегда кажутся более толстыми, чем есть на самом деле. Но, отведя взгляд от моего лица, вы обнаружите идеальную фигуру.
Словом, Боженька лепил меня так: задумался о чем-то и напортачил с формой головы, ртом и глазами. Спохватился — присобачил хорошенький носик, копну густых волос шмякнул на череп, медовый голос в глотку воткнул, затем тщательно вылепил фигуру. Посмотрел со стороны, нахмурился и, движимый раскаянием, вдохнул в меня бездну обаяния.
Словами обаяние описать трудно, но есть точное сравнение — оно действует как гипноз. Через пять минут общения со мной люди забывают о моей уродливости, через двадцать я им кажусь прекрасным человеком.
В школе одноклассницы наперебой старались со мной дружить — мальчишки в компании были обеспечены.
В институте одна девица пыталась меня отравить — насыпала в компот крысиного яда, хотя ее жених-изменник мне даром был не нужен.
Сослуживцы-мужчины флиртуют со мной напропалую.
Я не уникум, не феномен. История знает многих дурнушек, которые кружили
Множество раз я задавала себе вопрос: «Променяла бы ты квазимодовское лицо и веселый темперамент на ангельский облик и вялый характер?» Торопливо отвечала: «Нет! Никогда!» Но если бы я была верующей и меня спросили на исповеди… не знаю, каким был бы ответ.
Мне досталось от людей. В детстве у меня было прозвище Крошка Цахес. Родители Гофмана не читали, я тем более не знала, что Цахес — мерзкий уродец. «Крошка» — ласковое хорошее слово, я радостно откликалась. Таких уколов десятки, может, сотни. Я всех простила.
Как нельзя танцевать вальс на одной ноге, так нельзя быть обаятельным человеком и не любить людей. «Любить» — пожалуй, слишком громко… Относиться к ним с интересом — так точнее. Я берегу свое обаяние, как лелеют талант. Поэтому мне не страшно даже то, что ранит больнее открытой насмешки, — жалость и сострадание.
Я увлеклась рассуждениями и воспоминаниями, которыми делиться с девушками, конечно, не стану. На чем мы остановились?
«Вы замужем?» — настороженно спросит Катя.
«Да, и у меня прекрасные дети».
«А как с другими мужчинами? — будет допытываться Даша. — С теми, что падают от вашего обаяния и в штабеля укладываются?»
«Никогда! — совру я. — Чувства не обязательно питаются ощущениями. В определенном смысле платоническое обожание стоит выше телесной любви».
«Как это?» — не поймет Катя.
Я доходчиво поясню:
«Что приятнее: когда тебя тайно любят или без разрешения лезут под юбку?»
Завершая массаж, Даша хлопает меня по щекам и аккуратно разглаживает крем.
— Готово, — встает она и выключает яркую лампу.
Катя продолжает канючить: надеть ей колготки со швами или без швов? Приклеить длинные ногти или оставить свои? Изменить форму бровей? Одолжить у подруги браслет? Цеплять ли серьги?
Я оделась и расплатилась с Дашей.
— У вас ничего не получится, — говорю Кате. — Вас ждет полный провал.
— Почему? — хором восклицают Катя и Даша.
— Вы измочалили себя тревогами и сомнениями. Вы устали и вечером будете не свежее курицы размороженной. Если вы не верите в свои достоинства, почему в них должны верить другие? — пожимаю плечами и демонстрирую жест вроде того, каким фокусник заканчивает номер.
Девушки обменялись взглядами: «А она не такая страшненькая, как вначале показалось».
— Что же мне делать? — Катя едва не плачет. — Три дня колбасит — места не нахожу.
— Прежде всего хорошенько запомните, кто вы есть на самом деле.
— А кто я? — со страхом спрашивает Катя.
— Очень привлекательная и симпатичная девушка.
— У тебя все данные, — подтверждает Даша.
Я продолжаю курс молодого бойца любовного фронта:
— Вы чувствуете, что способны сделать вашего избранника счастливым?