Мести не будет

Русанов Владислав Адольфович

Человечек в скуфейке проскользнул в приоткрытую Тюхой дверь и рухнул без сил на солому.

Порубежник щелкнул замком, вытащил ключ. Буркнул негромко:

— Развяжешь ему руки... Слышал?

Человечек кивнул.

— А после взад завяжешь. Понял?

Кивок.

— Все. Я пошел. Чего-нито поесть принесу. Ждите...

Тюха повернулся и пошел к выходу.

— П-порубежник, — негромко позвал его пан Шпара. — Т-тебя как звать-то?

— Автухом, — угрюмо отозвался служивый.

— Спасибо, Автух.

Жорнищанин остановился как вкопанный. Будто не слово доброе услышал,

а батогом промеж лопаток получил.

— Это... дык... Не за что, пан...

— Есть за что, есть, — веско произнес пан Юржик. — Может, ты нам веру в хоровских порубежников вернул, а, Автух?

— Да я чо... Я ничо... — Порубежник потупился, крякнул, потянулся рукой дернуть себя за ус, но раздумал. — Я это... Незачем-то там... вот... А просто...

— Да не оправдывайся, чудила! — усмехнулся Юржик. — За добро тебе Господь сторицей воздаст. Ну, а мы, будет случай, тоже не забудем. Спасибо, Автух.

Тюха-Автух совсем сник — видно, не привык благодарности получать — и поспешил убраться.

— Спасибо! — крикнул ему в спину ошалевший от счастья Ендрек, почувствовав, как пальцы человека в скуфейке осторожно распускают узлы на его путах. — Век не забуду!

Поскольку порубежник ушел, радость молодого человека перекинулась на того, кто непосредственно с ним возился:

— А тебя как зовут, добрый человек?

— Лодзейко я, — ответил тот сиплым голосом, продолжая ковыряться с узлами. — Кто ж так тебя приказал увязать, словно деликвента опаснейшего?

— Так Гудимир — чародей ваш! — ответил за Ендрека пан Бутля.

— Ай-яй-яй... — сокрушенно замотал головой Лодзейко. А потом спохватился. — Какой же он мой? Жорнищанский — да. А я сам не тутошний.

— А откуда же ты, Лодзейко?

— А из Тесово я, вельможные паны, — голос его звучал приглушенно, поскольку узлы пришлось послаблять зубами — затягивали порубежники на совесть. — Пономарь храма Крови Ран Господних. Слыхали про такой?

— Слыхали, отчего ж не слыхать, — кивнул пан Бутля. — Старинный храм, еще со времен Зорислава стоит. Жгли его грозинчане некогда. Жгли и чародейским огнем, и обычным тоже палили. Но храм отстроили...

— Абсолютную истину речешь, пан...

— Пан Юржик, герба Бутля.

— Истину глаголешь, пан Юржик. Там я и служу. Вот уж двадцать годков без малого служу Господу нашему и святой церкви. Все, вельможный пан, свободны твои ручки. — Последняя фраза предназначалась Ендреку, который обрадованно попытался пошевелить пальцами, но едва не застонал от острой боли — возвращающаяся в онемелые ткани кровь колола сотнями каленых иголочек.

— Я не пан... — насилу выговорил студиозус, принимаясь растирать кисти.

— Ну, не пан так не пан, — легко согласился пономарь.

— Ч-ч-что ж ты в Жорнище позабыл? — хмуро глянул на него пан Войцек. — Или в х-храме не сиделось?

— А в Жорнище я проездом... — Лодзейко собрал побольше соломы в кучу, уселся сверху, поджав под себя ноги. — Сестра весточку прислала — мать совсем плохая. Они у меня тут неподалече живут — хутор Липовый Кляч. Это от Жорнища день пути да еще полдня. Передала, значится, Авдоська, мол, мать на ноги не встает, и глаза совсем не видят, и глуха стала уже на оба уха... Скорей

всего, помирать надумала. Вот я к отцу Ладиславу в ножки-то и упал, отпусти меня, святой отец, с мамкой попрощаться. Отец-настоятель у нас человек добрый, всем завсегда помочь желает. Золото, а не человек. Вот и отпустил. Правда, денег на дорогу дал мало. Ну, да я привычный пеше топать. Только мать живой уже не застал. Долго добирался. Зато честь по чести помянул, горелочки хлебнул от души... — Лодзейко передернул плечами, вспоминая, по всей видимости, опустошенные штофы и кварты.

— Здесь-то ты за что? — сочувственно проговорил пан Бутля. — Или в пьяном угаре натворил чего?

Шляхтич знал, о чем вел речь. Сам полгода назад угодил в буцегарню Берестянки за непотребства, творимые в пьяном виде. Именно с Берестянской тюрьмы началось его знакомство с паном Войцеком и медикусом Ендреком.

— Да чего я могу натворить? — безмятежно развел руками пономарь. — Я же тихий. Тише воды, ниже травы. Просто, проводя дни свои в служении Господу и в благочестивых молитвах, позабыл я как-то про элекцию нынешнюю, про раскол в Прилужанском королевстве. Откуда ж мне помнить было, что Хоровское воеводство теперича с Белым Орлом, а Тесовское — с Золотым Пардусом? — Он вздохнул, потер синяк под глазом.

— Ну-ну? Д-дальше говори. — Пан Шпара присел на корточки у решетки, с интересом слушая рассказ пономаря. Уселся рядом с ним и Лекса. Прямо на земляной пол, не страшась испачкать штаны. К благодарным слушателям примкнул и получивший огромнейшее облегчение у бадейки Ендрек.

— Да чего говорить-то? Сболтнул лишнего в шинке, когда через Жорнище проезжал. Кто ж знал, что про пана Скорнягу, воеводу Хоровского, нужно как про покойника — или хорошо, или ничего? А я возьми да и брякни, дескать, потому с харчами так худо у вас, что пан Адась третий раз замок в родовом маетке перестраивать удумал. Не успел договорить, глядь, а уж на полу валяюсь. И глаз сразу хуже видеть стал... — Лодзейко снова потрогал кончиками пальцев припухшее веко. — Потом, ясное дело, и по ребрам получил, и по затылку безо всякой эстимы, вельможные паны.

Тут уж пришла пора студиозусу сочувственно вздыхать, вспоминая свою историю. Ведь его посадили в Берестянскую буцегарню тоже за неосторожные слова, за спетый на рыночной площади стишок обидного для князя Януша Уховецкого содержания. Пускай с той поры в душе парня многое переменилось, бурные лето и осень заставили несколько по-иному взглянуть и на сторонников Белого Орла, и на приспешников Золотого Пардуса, но обида на малолужичан, тузивших его от чистого сердца и с осознанием правильности собственных убеждений, осталась.

— А после, — продолжил пономарь, — как порубежники набежали, был еще бит, но уже на законных основаниях — за смуту и призывание толпы супротив польного гетмана, пана Адася Дэмбка. Ну, а уж потом закинули меня в буцегарню, поелику вельможному пану Лехославу, сотнику жорнищанскому, не до меня сейчас, значится.

— Ото ж... — Лекса почесал затылок. — Того-этого... не до него ему... Знаем мы, до кого ему...

— Да уж, ясен пень, — подтвердил Бутля. — Ему сейчас...

— Пан Юржик! — оборвал его пан Шпара.