Мести не будет

Русанов Владислав Адольфович

— Эй, урядник! — негромко позвал пан Войцек.

— Чего? — обернулся к нему порубежник. Ендрек узнал его. Этот самый урядник сопровождал их в буцегарню после ареста в «Свиной ножке». Звали его Гавель, и, насколько успел заметить медикус, жорнищанин отличался вздорным, вспыльчивым нравом. Даже подчиненные бросали на него неприязненные взгляды

— Моему т-товарищу руки связали, — медленно, почти не заикаясь, проговорил пан Шпара. — Связали и на всю ночь бросили. У нас, в Малых Прилужанах, такое даже с пленными зейцльбержцами

не творят...

— Ты указывать мне будешь? — перебил шляхтича Гавель.

— Буду, урядник, буду. Не по-человечески это. Развяжи его. Дай хоть к ветру сходить.

— Пущай в штаны ходит, — отмахнулся Гавель. Повернулся к человеку в скуфейке. — Ты, крысы заалтарная, живо за решетку лезь! Тюха!

— Тута я, пан урядник, — откликнулся седоусый порубежник с неприметным, мятым, словно постиранным несколько раз, да не выглаженным лицом.

— «Тута»! Открывай давай. А ты Мацей, присвечивай получше!

— Гавель, — негромко позвал урядника пан Войцек. — С огнем играешь. К тебе шляхтич обратился. С просьбой.

— Да пошел ты!

— Зря ты так...

Услыхав нотки нутряной ненависти в голосе пана Шпары, Ендрек содрогнулся в предчувствии непоправимого. Раньше только упоминание о Мржеке наполняло Меченого такой злобой.

Бывший богорадовский сотник шагнул к решетчатой двери, опустив руки и слегка пригнув голову. Вроде бы безоружный человек, но жорнищанские порубежники невольно попятились.

— Ах ты, сукин сын! — Гавель схватился за саблю, вытащил ее наполовину из ножен, избоченился. — Ты кого пугать удумал?

— А мокрицу одну, по недоразумению в урядники произведенную, — ухмыльнулся пан Юржик, становясь рядом с Меченым. Он, хоть и не производил впечатления опасного бойца, но вид имел лихой и бесшабашный — такой не задумываясь прыгнет с голыми руками на саблю.

— Точно... того-этого... — пробасил Лекса, нависая над шляхтичами. — Я сперва думал — петух посреди буцегарни хорохорится. А пригляделся... того-этого... точно мокрица. Склизкая и вонючая.

— Да я вас всех! — Жорнищанин выхватил наконец-то саблю, замахнулся. Посеку, в капусту! — Он наискось рубанул по прутьям, не опасаясь попортить клинок. Сразу видно — сам лезвие не правит, рядовые для такой работы найдутся.

— А ты дверку-то открой, — почти ласково попросил пан Войцек.

На шум заскочил еще один порубежник. Тот самый, с родинкой на щеке, что вел Ендрека со второго этажа «Свиной ножки» в общую залу. Заскочил и замер. Их было четверо вооруженных, опытных бойцов против троих узников. Но они боялись. Да-да... Именно боялись. Это Ендрек понял сразу по втянутым в плечи шеям, неуверенному поставу ног — словно каждое мгновение ждут подвоха, чтобы броситься наутек. Даже Гавель, кричащий, брызгающий слюной и калечащий о решетку саблю, боялся. Только он буйством и напускной удалью пытался прикрыть свой страх.

Пожалуй, если бы

пан Войцек был один, его боялись бы точно так же. Волк, пойманный в ловушку и упрятанный за решетку, смиряет свору брехливых, лопоухих и репьехвостых кобелей одним взглядом желто-зеленых глаз. Вот-вот каждый себя волкодавом ощущал, а глядишь, и заливистый лай переходит в жалобное поскуливание, хвосты сами собой поджимаются, опускаются головы — прости нас, неразумных, пощади нас, убогих.

Порубежник с родинкой схватил Гавеля, замахнувшегося в очередной раз саблей, за рукав.

— Тихо! Ты чего? — вполголоса заговорил он. — Это ж сам Меченый. Ты что, не слыхал?

— Да я! Да я его! — кричал Гавель, но уже без прежнего воодушевления.

Пан Войцек вызывающе зевнул и засунул большие пальцы за пояс.

— Что «ты»? Тыкалка! — Седоусый, видно, тоже был урядником в сотне пана Лехослава, потому как говорил с Гавелем на равных. — Сотники меж собой договорятся, а крайними мы с тобой будем. Охолонь. Не лезь...

— Да пан Лехослав, может, говорил... — попытался в последний раз вырваться рыжий порубежник, но вдруг понял, что готов сболтнуть лишнего и замолк, тяжело дыша.

Со злостью бросил саблю обратно в ножны. Сплюнул, растер подошвой сапога.

— Чтоб вы все! Тьфу, малолужичане... Сброд бандитский, одно слово!

— Где-то я уже такое слыхал, — едко проговорил пан Юржик. — Дай-ка вспомню... Ага, вспомнил. В Выгове, когда пана Юстына в короли кричали на площади.

Тюха смущенно отвернулся. Проговорил, пытаясь отвлечь порубежников:

— Дык, это... Куда теперь этого...

Человечек в скуфейке затравленно озирался и вытирал нос рукавом.

— Ну что, Харлам, — отдышался и, вроде бы, даже успокоился Гавель, — куда пономаря кинем?

— А вот туда и кинем... — Харламом, как оказалось, звали урядника с родинкой. Он ткнул пальцем в сторону Ендрековой половины тюрьмы. — С этими связываться — не резон. На допрос поведем, я полдесятка с луками прихвачу. — Он прищурился, оценивающе оглядел панов шляхтичей и Лексу и добавил: — А то и с сетями. Для верности.

— С сетями? — ухмыльнулся Гавель. — С сетями — это здорово. Это ты хорошо придумал, Харлам. Тюха!

— Тута я.

— Открывай левую.

— Слухаюсь! — Тюха загремел ключами. Выбрал один, с трудом провернул его в замке. Бросил новому узнику. — Давай, дуй сюда!

Между тем Харлам снова потянул Гавеля за рукав:

— Пошли, никакого лешего тут делать.

Рыжий урядник дернул плечом:

— Погодь! Я еще...

— Сказал, пошли!

Гавель подбоченился, повернулся к пану Войцеку:

— Слышь, ты, Меченый ты там или не Меченый... Я с тобой еще поговорю.

Он плюнул на пол в опасной близости от сапог пана Шпары, круто развернулся на каблуках и прошагал прочь. Факельщик и Харлам последовали за ним.