Мертвый Город
Шрифт:
– Я не уйду, – говорю устало. – Я обещал, что мы выберемся, помнишь?
Да, в этот момент, как тогда, на развалинах, в самом начале пути, во мне проснулись два разных человека. Первый похож на Семена, хотя нельзя сказать, что Рыжий с годами слишком уж изменился. Этот юнец во мне – эмоциональный подросток, чье поведение обуславливается молодостью и горячностью, несмотря на всю подготовку Плетущего. Его душит какая-то детская обида на некую всемирную несправедливость, связанную с недоверием друга. «Уйду, обязательно уйду! – думает он. – Как только двери в помещении откроются, уйду от них. Они сами Плетущие, и сдать экзамен – их
Второй во мне – это зрелый, опытный и в чем-то циничный человек, который с некоей снисходительностью следит за собственными плаксивыми выбрыками, понимающе хмыкает и отвечает: «Никуда ты не уйдешь. Слово, данное тобой, не позволит тебе бросить их».
Я спокойно встречаю изучающий взгляд серо-стальных глаз Клауса. Что-то неуловимо мелькает в них, и я не готов ручаться за то, что же увидел, но все же это вызывает неподдельное удивление.
– Знаешь, – говорит он, отворачиваясь к окну, – иногда я жалею, что наши с тобой отношения вышли такими… скомканными.
О чем он?
– Думаю, что у тебя не возникает сомнений в том, кто стал тому виной? – отвечаю я.
– Мы все совершаем ошибки, – парирует он и добавляет, – Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Нельзя бояться ошибиться – нужно бояться повторять ошибки.
– Желание избежать ошибки вовлекает в другие, – отвечаю я.
– Ошибаться – человечно, прощать – божественно, – изрекает Клаус.
– Это не ко мне. Я не Бог, – но все же добавляю. – Первое условие исправления – осознание своей вины.
В действительности я не перестаю удивляться затронутой Клаусом теме, но еще больше меня поражает то, что он, пусть скрыто, но сознается в собственных ошибках. Невиданное дело! Но больше, чем все его слова мне не дают покоя серьезность и зрелость его поступков и поведения в целом. Насколько я помню, он всегда был напыщенным, самовлюбленным типом, не желающим никого слышать. Он сам себе был указ, и считал себя лучше остальных. Бесспорно, он был талантлив, но никогда прежде не скрывал этого, а наоборот – всячески демонстрировал. Клаус, который сейчас стоит рядом со мной, отличается от того, кого я помню, во всем: ни капли чванства, ни толики превосходства, ни грана пренебрежения. И это удивительно. И странно.
Снова нет времени ни на размышления, ни на анализ. Внизу, в городе, продолжают развиваться события, в которых мы принимали участие всей группой. Под предостерегающий вскрик Сони на одной из улиц появляются гориллы. Их много. Твари не стремятся на площадь, они скрываются где-то в глубине кварталов. Наверное, целую минуту ничего не происходит, а потом в царящем повсюду багровом сумраке, неподалеку от площади, в зданиях два раза подряд коротко вспыхивает. Нам не виден источник света, но без сомнений это вспышки двух светошумовых гранат, отраженные стенами зданий. За ними следуют еще несколько, но гораздо слабее – это разрывы РГО. После этого довольно долгое время ничего не происходит, только в одном из окон полуразрушенного здания мелькает чей-то силуэт и снова скрывается с глаз.
– Должно быть, это я, – произносит Клаус. – Когда мы отбили атаку горилл, я успел проверить противоположную стену дома, в котором мы укрылись.
Спустя некоторое время небеса над городом начинают менять свой цвет и уже через десяток секунд озаряются изнутри светло-зелеными всполохами. На первом этаже здания, выходящего окнами на площадь, появляются фигуры двух людей. Довольно странно
– Мы говорили тогда о том, что при попытках что-либо вспомнить возникает головная боль, – суфлирует Клаус и добавляет, – И ты пообещал мне рассказать, почему у меня голова не болит, когда я что-либо вспоминаю.
Я прекрасно помню тот наш разговор и то, как впал в беспамятство, когда мне показалось, что некое озарение, объяснение всему происходящему, посетило меня. А потом из фонтана в центре площади начинают появляться крабы. В немой и угрожающей тишине мы становимся свидетелями разыгрывающегося внизу яростного боя. Большие красные крабы появляются в нижней чаше, выпрыгивают из нее на землю и стремительно несутся в сторону укрывшихся в здании напротив людей. Их встречает кинжальный огонь из четырех автоматов, чьи дульные вспышки ярко сверкают в мертвенно-зеленом полумраке. В какой-то момент кажется, что еще чуть-чуть и твари одолеют сопротивление и доберутся до защитников, но в этот момент среди наступающих крабов вспыхивает пара звездочек – так видны отсюда разрывы гранат. Скоротечная схватка заканчивается, когда защитникам удается уничтожить сам фонтан. Оставшихся тварей они уничтожают за несколько секунд, а бывшее всего минуту назад белоснежное сооружение теперь видится горой бесформенных грязно-серых обломков.
Справа от меня прерывисто вздыхает Соня, а Клаус говорит:
– Вот и все.
Человеческие силуэты еще несколько раз мелькают в окнах первого этажа, а потом пропадают окончательно. Через какое-то время в отдалении, на одной из улиц, появляются твари. Стая волков движется к площади целеустремленно и неотвратимо.
– Услышали гады, – зло говорит Рыжий.
Очень быстро монстры достигают площади и сразу же оказываются у разрушенного фонтана. Какое-то время они снуют вокруг вроде бы беспорядочно, а потом, видимо, взяв след, все, как один устремляются к зданию, с пятого этажа которого мы за ними наблюдаем. Угол обзора не позволяет заглянуть вниз, поэтому остается только представлять, что сейчас происходит внизу.
– Смотрите! Еще твари! – выдыхает Соня, указывая куда-то рукой.
Мы следим за направлением, куда указывает девушка, и действительно видим еще одну группу волков, стремительно приближающихся к площади. Эти твари не задерживаются у фонтана, а сразу движутся к нашему зданию.
– Сколько же их? – спрашивает Семен.
– Не больше сотни, – отвечает Клаус.
– И ты перебил их всех? – обращается ко мне Соня.
– Да, – киваю, вспоминая, как под Клаусом провалились ненадежные ступени, как он, словно дразня тварей внизу, болтался на страховочном тросе, как он невольно потащил за собой остальных, как я сдерживал монстров огнем из автомата, боясь промахнуться, как несколько волков едва меня не достали, поднявшись по другой лестнице и напав на меня с тыла. Сколько же у нас осталось времени?
– Думаю, что скоро все должно закончиться, – Клаус словно мысли мои читает.
– Когда? – спрашивает Соня. Неужели она еще не поняла?
Нам остается только ждать. Мой взгляд скользит по небу за окном. Низкие и угрюмые туши косматых туч все также крутит в неимоверном круговороте. Не то синие, не то фиолетовые вспышки, озаряющие их изнутри, окрашивают мертвый город в странный цвет. А в крыши двух высоток на западе из самого центра невероятного хоровода, из воронки, начинают бить фиолетовые молнии.