Мельбурн – Москва
Шрифт:
Ларшин, которого, оказывается, звали Сашей, послушно отправился заклинивать входную дверь – чтобы, как я поняла, она не издавала протяжного писка каждый раз, когда в подъезд кто-нибудь заходит. Почти сразу после этого появились первые «клиенты» – три мальчика и две девочки от двенадцати до пятнадцати лет. Сверившись со списком, Юля каждому дала пакетик и вычеркнула его имя.
Получив товар, трое – мальчик и обе девочки – ушли, но два мальчика, покурив на улице, вернулись и облепили играющую Галю.
– Они теперь до ночи будут сидеть, – матерински
– Извини, Юля, я не знаю, куда идти, я не из этого района, – ответила я, ясно давая понять, что на побегушках у нее быть не собираюсь.
– Ладно. Саш, а Саш! Сбегай за чипсами.
Она отсчитала деньги послушно откликнувшемуся на ее зов Саше Ларшину, и спустя десять минут он вернулся с тремя пакетами чипсов.
– Бери, – сказала Юля, открыв один из них и протягивая мне, – а то тут целый день сидеть, блин, сдохнешь.
Поколебавшись, я мужественно сунула пару чипсов в рот, прожевала их и проглотила, сдержав позыв на рвоту – они имели вкус проперченной бумаги.
– Спасибо. А вы с Галей что, каждый день здесь сидите?
– Когда товар есть.
– А школа? Вдруг из школы позвонят родителям?
В ответ Юля презрительно машет рукой:
– У меня мать и в больнице, и поликлинике работает, ей это надо? Она мне лучше справку выпишет, чтобы в школе не цеплялись.
– Вы всегда в этом подъезде?
– Ага. Здесь раньше тетя Фируза работала, она нас пускала.
Один из мальчиков, следивших за игрой, поднял голову.
– Тетя Фируза добрая была, – сказал он.
Юля презрительно сморщила нос.
– Ой, только не надо п…ить, Порцев, ей Андрей платил, чтобы мы тут сидели.
– Добрая, – настаивал мальчик, – она мне конфет давала.
Он приблизился к нам и потянулся к открытому пакету с чипсами. Юля сильно стукнула его по руке.
– Убери грязную лапу, от тебя воняет.
От давно нестиранной одежды мальчика действительно несло гнильем. Расстегнутая куртка открывала криво застегнутую рубашку и брюки, испачканные чем-то белым. Он ответил Юле фразой, из которой я поняла только «иди ты на».
– Кончай ругаться, не в школе! – крикнула из своего угла Галя.
Она сунула iPad Саше Ларшину и с угрожающим видом поднялась. Я попыталась вмешаться, но не успела – она вцепилась Порцеву в шею, а он изо всех сил двинул ее локтем в живот. Их тут же растащили. Галя, сев на пол, уткнулась лицом в колени и начала плакать, Порцев ощупал свою шею и яростно прошипел:
– Сука!
Юля поцеловала Галю, что-то прошептала ей на ухо и, увидев, что Ларшин занялся iPadом, сердито сказала:
– Дай сюда!
– Юль, ну, немного!
В конце концов, она разрешила, а на Порцева прикрикнула:
– Чего тебе надо? Взял товар и катись отсюда.
– Дай ему чипсов, – попросила я.
Пожав плечами, она отсыпала ему из пакета в сложенные лодочкой руки. Он ел жадно, захватывал губами прямо с ладоней.
– Тебя что, дома не кормят? – подивилась я.
– Мать на работе,
– Мать платит, чтоб его в школе кормили, а он в школу обедать не пошел, – презрительно объяснила Юля.
– В школе дерьмо дают, – возразил он.
«Shit», – сообразила я и с деланным безразличием спросила:
– А тетя Фируза тебя конфетами больше не кормит?
– Так ее давно уже прогнали.
– Почему?
– Потому что черножопая была! – оторвав голову от колен, зло крикнула Галя.
– Ничего не выгнали, – авторитетно заявил один из мальчиков, следивших за игравшим Сашей Ларшиным, – она сама сбежала, когда Анну Юрьевну убили, у нее регистрации не было. И дочка ее сбежала.
Я широко раскрыла глаза.
– Кого убили?
– Ты че? Училку нашу, не помнишь, что ли? Тогда тут везде менты толклись, и нам еще сказали на станцию за товаром ходить.
– Нет, я не знала.
Голос мой прозвучал очень жалобно, и все дружно заговорили – перебивая остальных, каждый желал поделиться сенсацией с новым человеком. Даже Ларшин положил iPad на колени и принял участие в общей дискуссии. Я слушала, не задавая вопросов и не пытаясь систематизировать поступающую информацию – все записывается, пусть ХОЛМС сам свои электронные мозги напрягает.
Итак, консьержками в этом и соседнем подъездах работали таджичка Фируза и ее молоденькая дочь Зухра. Обе женщины отличались чистоплотностью – мыли полы в вестибюле, лифтах и на лестничной клетке по два, а в грязную погоду и по три раза в день, хотя это и не входило в обязанности консьержки. Поэтому жильцы были очень довольны – за мизерную плату таджички фактически делали двойную работу, к тому же бессменно.
Спали они в своих закутках на раскладушках и кроме ближайшего магазина никуда не выходили, чтобы не нарваться на проверку документов, однако их присутствие, конечно, ни для кого не было тайной. Андрей, которому нужно было помещение для сбыта «товара», то ли предложил Фирузе денег, то ли пригрозил сообщить в полицию, то ли и то и другое, но она разрешила им воспользоваться ее закутком.
– Она бы, блин, попробуй бы не разрешила! Агафон бы ее без регистрации быстро ментам сдал, – морща нос, рассуждала Юля, – а так ей только выгода была.
Единственным условием Фирузы было не трогать Зухру, об этом сообщил Порцев – заброшенный родителями ребенок, которого она по доброте своей частенько подкармливала дешевыми конфетами:
– Тетя Фируза сказала: «Меня посадить – пусть садят. Дочку не надо трогать».
Стало быть, она прекрасно понимала, на что идет, разрешив устроить у себя притон малолетних наркоманов, и хотела защитить хотя бы свою дочь. В день, когда была убита учительница Анна Григоренко, обе женщины бесследно исчезли. Новых не наняли, потому что желающих за такую зарплату совмещать работу уборщицы и консьержки, да к тому же еще бессменно дежурить в подъезде не нашлось, жильцы же разругались со старшей по дому и не захотели увеличить ежемесячный взнос на услуги.