Механика сердца

Мальзьё Матиас

Всюду, куда ни глянь, прохожие — окоченевшие или готовые окоченеть — натыкаются на ледяные розарии фонтанов. И только башенные часы продолжают как ни в чем не бывало поддерживать биение сердца замерзающего города.

«А ведь остерегали меня: не ходи на вершину Артурова холма. Говорили, что старуха ненормальная», — думает моя мать. Бедная девушка так бледна, словно уже умерла от холода. Если Докторше удастся починить мое сердце, то, боюсь, сердце моей матери задаст ей куда больше работы… Ну а я тем временем лежу совсем голенький на верстаке рядом с рабочим столом,

мое тело заключено в металлический футляр и уже начинает зябнуть всерьез.

Дряхлый черный кот с повадками грума восседает на кухонном столе. Докторша Мадлен смастерила для него пару очков. Зеленая оправа — под цвет кошачьих глаз — чудо как хороша! Он созерцает эту сцену с пресыщенной миной знатока; для полноты картины ему не хватает лишь газеты с биржевыми сводками да сигары в зубах.

Докторша Мадлен шарит на полке, перебирая механические часы, и вытаскивает несколько разных моделей. Прямоугольные — весьма строгого обличья — и симпатичные кругленькие, деревянные и металлические, простоватые и вычурные, претенциозные до самых кончиков стрелок. Одним ухом она вслушивается в стук моего забракованного сердца, другим — в тиканье часов. Слушает и недовольно щурится. Сейчас она похожа на тех привередливых старушонок, что добрых пятнадцать минут выбирают на рынке какой-нибудь помидор. Потом вдруг у нее загораются глаза.

— Вот эти! — восклицает она, любовно поглаживая кончиками пальцев шестеренки стареньких ходиков с кукушкой.

Часы невелики — примерно четыре сантиметра на восемь — и собраны целиком из дерева, если не считать механизма, циферблата и стрелок. Отделаны они грубовато, «зато прочные», — размышляет вслух Докторша. Кукушка — красного цвета, с черными глазками — не больше первой фаланги моего мизинца. Постоянно разинутый клювик придает ей вид мертвой птицы.

— Эти часы послужат тебе надежным сердцем! И прекрасно подойдут к твоей птичьей головке, — говорит Мадлен, обращаясь ко мне.

Я не очень-то доволен этой птичьей историей. Но, с другой стороны, Докторша пытается спасти мне жизнь, и тут уж не до капризов.

Докторша Мадлен надевает белый фартук — так, все ясно, на этот раз она наверняка собралась кухарить. Я чувствую себя цыпленком для жарки, которого забыли убить, перед тем как бросить на сковороду. Она роется в салатнице, вытаскивает из нее сварочные очки и прикрывает платком низ лица. Теперь она уже не улыбается. Склонившись надо мной, она дает мне подышать эфиром. Веки мои опускаются так же легко, как жалюзи летним вечером где-нибудь очень далеко отсюда. Мне больше не хочется кричать. И пока мною медленно завладевает сон, я разглядываю Мадлен. Все-то в ней округло — и глаза, и щеки, морщинистые, как лежалые яблоки, и груди. Клубочек на клубочке. Поэтому даже когда я не буду голоден, все равно стану притворяться, что хочу молока. Лишь бы впиться зубами в эти мягкие округлости.

Мадлен надрезает длинными зазубренными ножницами кожу у меня на груди. От касания этих крошечных зубчиков мне слегка щекотно. Затем она вставляет внутрь, под ребра, деревянные ходики и начинает соединять шестеренки с моими сердечными сосудами. Это очень тонкая работа, здесь важно ничего не попортить. Для сшивания она использует тонюсенькую, но прочную стальную нить, делает дюжину микроскопических стежков.

Время от времени сердце начинает биться, хотя кровь наполняет артерии еще очень слабо.

— До чего ж он бледненький! — шепчет она.

Но вот наступил момент истины. Ровно в полночь Докторша Мадлен завела часы. И… ничего не произошло. Видимо, этот часовой механизм слишком слаб, чтобы заставить мое сердце биться. А ведь оно не работает уже довольно долго — катастрофически долго. У меня кружится голова, я чувствую дурноту, как в кошмарном сне. Докторша легонько нажимает на зубчатые колесики, стараясь привести их в движение. Тик-так, — щелкают часы. Бум-бум, — отвечает сердце, и его артерии пульсируют, наливаясь кровью. Мало-помалу тиканье учащается, а с ним и биение сердца. Тик-так. Бум-бум. Тик-тик-так. Бум-бум-бум. Теперь мое сердце бьется в почти нормальном ритме. Докторша Мадлен осторожно снимает пальцы с шестеренок. Часы тут же замедляют ход. Она вновь запускает руку в механизм, но стоит ей отнять ее, как сердечный ритм слабеет. Впечатление такое, словно она исследует бомбу, спрашивая себя, в какой момент та взорвется.

Тик-так. Бум-бум. Тик-так. Бум-бум.

Первые утренние лучи играют бликами на снегу и просачиваются внутрь дома сквозь ставни. Докторша Мадлен совсем выбилась из сил. А я крепко заснул… хотя, может, и вовсе умер, потому что сердце мое слишком долго бездействовало.

Но вдруг кукушка у меня в груди подает голос, да так громко, что я кашляю с перепугу, широко открываю глаза и вижу перед собой Докторшу Мадлен с победно вскинутыми руками, как будто она забила пенальти в финале чемпионата мира.

Затем она принимается зашивать мне кожу на груди — умело и артистично, как опытный портной; кожа от разреза не то чтобы пострадала, но увяла, сморщилась, точно у Чарльза Бронсона. Первоклассная работа! Теперь мой циферблат защищает плотная повязка.

Отныне каждое утро придется заводить мое сердце ключиком. Иначе мне грозит опасность уснуть навсегда.

Моя мать говорит, что я похож на снежный комочек с торчащими наружу стрелками. На это Мадлен отвечает: вот и хорошо, если налетит буран, его легче будет найти.

В полдень Докторша выпускает молодую женщину из дома, улыбаясь своей всегдашней доброй улыбкой, не гаснущей даже в самых страшных бедствиях. Моя мать опасливо переступает через порог. У нее дрожат губы.

И вот она уходит вдаль осторожной поступью печальной старушки с фигуркой подростка.

Уходит, растворяясь в тумане, — хрупкий призрак, прозрачный, как фарфор. С того странного и чудесного дня я больше никогда не видел свою мать.

2

Каждый день Мадлен принимает у себя больных. Ее пациенты слишком бедны, чтобы обращаться за помощью к «ученому» врачу, поэтому, сломав себе что-нибудь, в конце концов неизбежно оказываются здесь. И что бы ей ни приходилось делать — просто регулировать механику или производить капитальный ремонт сердца, подробно беседуя с его владельцем, — она обожает эту работу. Мне, с моими ходиками внутри, приятно чувствовать себя совершенно здоровым, слушая жалобы очередного бедолаги на то, что у него «хребет заржавел».