Мажор
Шрифт:
Блюм: Ох, как захвачу их оттуда, так с них будет шерсть сыпаться. Господи, какой я злой, какой я злой, если бы кто-нибудь знал. (Побежал наверх.)
Воргунов: Надежда Николаевна, вы простите, но из-за вас наши молодые инженеры прямо испортились.
Торская: Что же делать? Испортились?
Воргунов: Как что делать? А вы не догадываетесь?
Торская: Я немножко догадываюсь. Вы их пересыпьте нафталином…
Воргунов: Да? Это
Торская: Петр Петрович, только из уважения к вам я обещаю: разговаривать с молодыми инженерами исключительно о фрезах, болванках и об инструментальной стали.
Воргунов: Ну, вот я же и говорю. Разговаривайте о чем хотите: о слиянии душ, о соловьях, о воробьях, при чем тут инструментальная сталь? И самое главное — не в рабочее время: ведь для всей этой чепухи отведено специальное время — вечером или там по утрам…
Торская: Я постараюсь, Петр Петрович…
Входит Одарюк.
Одарюк: Уже музыку слышно.
Торская: Да ну? (Подходит к двери и слушает.)
Воргунов: Вот еще: эта музыка…
Одарюк: Вы инженер?
Воргунов: Инженер.
Одарюк: Вы будете управлять заводом?
Воргунов: Почти.
Одарюк: А почему станки стоят на дворе и упаковка сорвана? А кто виноват?
Воргунов: Папа с мамой виноваты. Им не нужно было жениться и плодить портачей. Вот. (Вышел.)
Одарюк: Что он, чудак?
Торская: Это Воргунов. Он интересный человек.
Одарюк: Он наш?
Торская: Он должен быть нашим.
Одарюк: Придется в работу брать?
Торская: Ох, трудно его брать в работу!
Вбегает Воробьев.
Воробьев: Идут. Совсем близко. Ездил встречать. Как раз возле парка встретил. Ну и идут, брат, во! В белых костюмах, черт, красота…
Одарюк: Возле парка?
Воробьев: Да уже к лесу подходят, совсем близко.
Одарюк выбежал.
Торская: И Захаров с ними?
Воробьев: А как же, с Верой Донченко рядом. Вера сегодня дежурная.
Торская: А Наташа?
Воробьев: Наташа? Аж страшно. Такая красивая, куда мне! Загорела, глаза, брат, блестят, На меня только так —
Торская: Все-таки, что вы будете делать с Наташей?
Воробьев: Вот, брат, Надежда Николаевна, скажи, что делать? Тут, понимаешь, такое дело, хлопцев боимся.
Торская: Отчего?
Воробьев: Хлопцы еще ничего как следует не знают. Из девчат, и то не все. А у нас же любовь, если бы ты знала! А боимся хлопцев, знаешь, аж шкура болит со страху. Жучок, как стал председателем, так сразу Наташу в оборот: ты что это с Петькой романы затеваешь? Я тебя, говорит, с совет командиров выволоку. Вот какое дело…
Торская: Чудаки. Вот я поговорю с Алексеем Степановичем.
Воробьев: Да что ж с того? Товарищ Захаров все равно в совет командиров передадут. Я уже думаю так: у меня и квартира в городе хорошая и все. Скажу Наташе, пускай прямо ко мне переходит.
Торская: Побоится Наташа.
Воробьев: Вот в том-то и дело.
Торская: Да и зачем же ссориться с коммунарами? Они ведь и помогут чем-нибудь.
Воробьев: Да вот же…
Близко взорвался марш оркестра.
Торская: Идут…
Воробьев: Это, значит, из лесу вышли.
Выходят. Сверху спускается Блюм с уборщицами. Услышал музыку и остановился.
Блюм: Ну, доигрались… Разве это коммуна? Это же сумасшедший дом!
1-я уборщица: Так что?
Блюм: А я знаю что? Лечить надо… Ах, ты Господи! Подите скорее, уберите там самый маленький класс. А то и трубы некуда будет сложить.
Ушли наверх. Звонок телефона. Со двора входит Одарюк и берет трубку.
Одарюк: Да, коммуна Фрунзе. Что? Два грузовика отправили? А я не знаю… Стойте? Разгрузить? Разгрузить будет кому. Коммунар Одарюк. А я говорю, будет кому. Значит, знаю. Откуда знаю… Вот сейчас двести коммунаров подходят. Ах, коммунары… (Повесил трубку.)
Сверху спускаются Воргунов, Блюм, Троян.
Воргунов: Десять тысяч лет будем жить, а от глупостей не избавимся. Для чего это встречать, парады разные. Приехали — ну и приехали.
Блюм: Нельзя же, Петр Петрович, они же два месяца не были дома. Мы должны же их встретить, посмотреть…
Воргунов: Все равно: если они мне станки поломают, головы пооткручиваю.
Троян: Какая у них музыка… Никогда не работал с молодежью. Интересно.