Матушка Готель

Подгорный Константин

– Они действительно называют вас матушкой, - оглядываясь на стройку, улыбнулся он.

– О чем говорил епископ?
– спросила Готель.

– О том, что вы необыкновенная, и еще он хочет, чтобы вы пришли исповедаться, - ответил Клеман.

Только прежде, чем признаться во всех смертных грехах, Готель хотела увидеть Констанцию.

На сей раз двери дворца для неё были открыты и один из слуг проводил её в комнату графини.

– Готель, - обрадовалась Констанция, пытаясь приподняться.

– Не вставайте, прошу вас, - подбежала Готель и взяла

её за руку.

– Сколько лет, - улыбнулась графиня.

– Десять, - улыбнулась Готель в ответ, - чуть больше десяти.

– Вы стали настоящей женщиной. Такая красивая.

Констанция смотрела на Готель с запавшими глазами, её кожа была бледной, и сама она выглядела измученной то ли четвертой беременностью, то ли разрывом с Раймундом.

– А я, - сетовала на себя графиня, - даже не могу подняться с постели. Спина болит, что я её уже не чувствую.

– А где Мария?

– Королева - Адель отдала её за Генриха Шампанского - своего брата, - подставляя себе под спину подушку, хрипло засмеялась Констанция.

– Бедная Мари, - улыбнулась подруга.

– Да, тот еще плут, - согласно кивнула графиня.

– Что случилось?
– решилась, наконец, спросить Готель.

– Я не знаю, не знаю, - прослезилась Констанция, бросив от бессилия руки на одеяло, держа в одной из них носовой платок, - он вернулся сам не свой, может не получил должной поддержки в Париже. Я не знаю. Он просто выгнал меня на улицу, без единой монеты за душой.

Готель присела на край кровати и положила голову графини себе на грудь. Она понимала, что вина этой трагедии лежит на ней, но она также понимала, что признайся она сейчас, и это убьет графиню окончательно. Единственное что как-то успокаивало её душевные терзания, это факт того, что однажды Констанция так же невольно разрушила и её счастье.

– Ребенок толкается, - произнесла графиня, - хотите потрогать?

Глаза Готель раскрылись от неожиданности такого предложения, и сердце её заколотилось от волнения. Она протянула свою левую руку и положила её на живот Констанции. Сначала она ничего не чувствовала, кроме твердого живота, но потом что-то живое внутри толкнуло её прямо в открытую ладонь и Готель отдернула руку, словно коснулась раскаленного котла:

– Это невероятно, - проговорила, всё ещё шокированная впечатлением, она, не в силах оторвать взгляд от этого чуда.

– Это ребенок Раймунда, - внимательно посмотрев в глаза подруге, пояснила графиня, пытаясь донести до пребывающей в эйфории Готель, что сие чудо есть плод их некогда общего "объекта обожания".

– С вашего позволения, моя дорогая, я бы навестила маркиза узнать, почему он так поступил, - сказала Готель, поразмыслив.

Ничто не предвещало такого исхода. Они не клялись в Лионе быть вместе; это был лишь момент слабости, который закончился так же неопределенно, как и возник; а потому Готель сама задавалась вопросом изгнания Констанции, может быть даже больше, чем сама графиня.

"Что же случилось?
– ломала голову Готель, - неужели маркиз так и не повзрослел и воспринял их негаданную встречу столь

близко, но почему тогда он ничего не сказал уходя".

– Прошу вас, не оставляйте меня, - прослезилась Констанция, - прошу вас.

Готель поняла, что увидит Раймунда не скоро. Она обнимала свою разбитую подругу, пока та, наконец, не отпустила её руку.

– Вы любили его?
– спросила Готель, уходя.

– Да, моя дорогая; я была внимательна к нему, - отозвалась Констанция, - но я никогда не позволяла себе любить его больше, чем вы.

"Значит ли это, в таком случае, что Раймунд надеялся однажды на встречу со мной, - размышляла Готель по дороге домой, - и значит ли это, в свою очередь, что он отказался от Констанс ради меня". Готель подумала, что если это так, то она лучше дождется вестей из Прованса; к тому же, она не хотела лишний раз напоминать Клеману о Раймунде и теребить его раны, тем более теперь, когда на защиту их брака встал даже парижский епископ, и их семейный конфликт почти угас.

Но шли недели и выпал снег, а Раймунд так и не объявлялся. Констанция редко говорила о Раймунде, а когда родился ребенок, Готель вообще не могла дождаться ни слова об их совместной жизни. Парадокс бы в том, что из всей этой мозаики, Готель никуда не могла приладить только тот кусочек, который являлся ночью в Лионе.

– Он был вам верен?
– невзначай спросила Готель.

– Я полагаю, да. Если не считать, что он всюду следовал за графиней Прованса, пытаясь обручить нашего девятилетнего сына с её двухлетней дочерью, - рассмеялась Констанция, и Готель снова осталась ни с чем.

Она видела, как несправедливо обошлась судьба с её подругой, и тысячу раз хотела признаться и тысячу раз останавливала себя только потому, что не понимала до конца, что за игру вёл Раймунд.

– На всё воля Божья, - успокаивала себя графиня.

– А если он просто ошибся?

– Раймунд?
– потеряла нить разговора Констанция.

– Бог.

– Разве Бог может ошибаться?
– смутилась графиня.

– Если верить Писанию, что мы созданы по его образу, такое возможно, - заключила Готель.

– Ваше участие необъяснимо самоотверженно, - заметил как-то епископ.

– Сломала, теперь воздвигаю, - распаковывая сумку с теплой одеждой, ответила Готель.

Та зима выдалась холодной и долгой. Возможно из-за постоянного ожидания весточки от Раймунда, а возможно от личного, душевного одиночества. Клеман так и не посещал Готель, но она иногда оставалась у него.

– Я не могу так долго быть одна, - шептала она в темноте.

Окна в домах Парижа были забиты наглухо, и Сена замерзла настолько, что по ней в любом месте ходили люди и повозки. Констанция проводила всё время с ребенком, когда он не был в руках кормилицы или нянек.

– Зато он будет только мой, - говорила графиня, играя с малышом.

Она то поднимала его над собой, то снова опускала его себе на колени.

– Я собираюсь в Прованс, как только сойдет снег, - сказала Готель, наблюдая за их игрой.