Матери
Шрифт:
Как вам снится Явора.
Я вижу ее во сне с распущенными волосами, в белой рубахе, босую.
И что она делает?
Наклоняется ко мне и целует.
Целует вас в губы или…
Целует меня в лоб, ее волосы касаются меня, я впадаю в блаженство и сразу засыпаю. Даже не знаю, я это себе представляю и тогда засыпаю или сначала засыпаю и тогда это мне снится.
И часто вам это снится?
Каждую ночь.
Вы лжете. Сны редко повторяются. Только кошмары снятся чаще. Как-нибудь иначе Явора вам снится?
Нет, никак.
Снова лжете.
Я имею право не отвечать на ваши вопросы?
Да, имеете. Но вы бы очень
Значит, я больше не отвечаю на ваши вопросы. Не обязан.
Ну тогда расскажите о какой-нибудь подробности, о чем-то, что вас поразило в Яворе.
Явора была… была так красива, что …
Это мы слышим уже в десятый раз. А что-нибудь еще?
Она говорила нам ужасно важные вещи, уверенная, что мы запомним их навсегда, что они будут нам очень, очень полезны.
И что вы запомнили?
Что нужно прощать. Что больше всего нужно прощать своим родителям.
Своим родителям. И себе.
Это мы уже слышали от других. Мы хотим, чтобы вы рассказали о чем-то своем, о вашем личном отношении к Яворе. О чем-то, происходившем только между вами и ею.
Я стоял на холме. Стоял и ждал. Появилось какое-то существо, я не могу его описать. Очевидно, с другой планеты. У него был только один глаз и что-то вроде рожек, которые плавно покачивались, рта не было, не знаю, чем оно разговаривало. Существо было из метала или … да, наверное, из металла. Его тело было похоже на усеченный конус или что-то в этом роде. Не знаю. Оно сказало: я пришел, чтобы забрать Явору. А я спросил его — а куда забрать? Туда, к нам, ответило существо.
Куда к вам?
Он указал вверх, на небо, и я понял, что это означало — в другие миры. Небо светилось, была ночь, но было светло и как-то необъятно-просторно. А воздух — кристально чистый.
Ты не смеешь забирать Явору, закричал я и стал плакать. Я был совсем один. Я знал, что существо появилось, чтобы забрать ее. Я согнулся пополам от плача, я задыхался. Существо склонилось надо мной и удивленно спросило: а почему ты плачешь?
Потому что мне очень жалко Явору, потому что я не смогу жить без нее, потому что я ужасно люблю ее, потому что мне очень больно.
Но у нас ей будет гораздо лучше, чем у вас, ответило оно, и я понял, что оно говорит правду и что это похищение ничем ей не угрожает. А существо переживало из-за моего плача, оно было исполнено сострадания — не знаю, как я понимал всё это, но я точно знал это, точно знал.
— А что значит — боль? — спросило оно совсем тихо.
— Боль? — переспросил я. — Что значит боль?
— Да, — ответило оно, смущенное своим невежеством.
— Боль … это когда… что-то отрывается от тебя, когда что-то — твое, а его у тебя отнимают, когда ты никогда его не увидишь, когда тебе придется жить без него.
Глаз существа становился не больше, а как-то глубже, чернее, насыщеннее, он был полон изумления.
— Но Явора всегда будет с тобой, — промолвило оно, — разве ты не знаешь, если ты полюбил ее однажды, то она вечно останется с тобой.
— Я не хочу! Я не отдам ее! Прошу тебя, оставь ее мне! Прошу тебя! я кричал и метался по холмам.
Оно было поражено, это существо, моими криками, оно чувствовало, что я умру от горя, если оно заберет Явору. И было потрясено.
— Хорошо, сказало оно, — хорошо. Тогда я оставлю ее еще на немного, — его рожки нежно колыхались, походка была какая-то мягкая и пружинистая.
И оно исчезло.
Вы, наверное, пишете рассказы, молодой человек?
Нет.
Это вам приснилось, не так ли?
Нет. Не приснилось. Это случилось на самом деле.
Возможно. Ничего не имею
Я вам говорю, так было на самом деле.
Не слишком приятно, когда нас принимают за идиотов.
Вы и есть идиоты.
Если твой отец очень богат, это еще не значит, что ты можешь позволить себе все — разговаривать с нами в таком тоне, свысока!
Вы придираетесь ко мне, потому что мой отец богат.
Я хочу получить ваши показания. Я хочу записать в протокол то, что вы рассказывали нам о сне, а не о реальном случае.
Но я рассказал вам о реальном случае. Мне больше нечего добавить.
Именно к этому я тебя и призываю — не делай из нас идиотов. Я напишу, что ты рассказал свой сон.
Я описал реальный случай! А не сон!
Вы вредите себе самому, да и остальным тоже. Свободны.
ДЕЯН
Деян и Бояна прикасаются друг к другу лбами, потом носами. Замирают. Потом резко, синхронным движением, вырываются друг из друга, поворачиваются спиной. Расходятся в разные стороны. Идут одинаково быстро, наклонив головы, упорно глядя вниз. Ни о чем не думают. В головах пустота, боль в них мечется словно зверь. Это их первые минуты после разрыва, первые минуты еще одной вечности, в которой им уже не быть вместе. Всё еще ничего не чувствуют, оцепенели, вокруг пустота, рана превратила их в машины, идущие в противоположные стороны, машины, по частям которых бродит боль; она — общая, одинаковая для них обоих, она пробьет себе дорогу и победит их, а они так самоотверженно удаляются сейчас друг от друга в глухоту, болты расшатаются, части отойдут друг от друга, какие-то из них сломаются, и машины, которыми они стали в этот момент, в конце концов просто развалятся. Идут быстро. Стараются в этот раз не оборачиваться. Не оборачиваться, не смотреть, что делает другой, как идет, как торопится уйти поскорее. Стараются не останавливаться и не поворачивать головы назад, но не получается. Как всегда, кто-то из них не выдержит. Остановится. Обернется. Другой почувствует его взгляд. Тоже остановится. И тогда оба снова бросятся назад друг к другу. Обнимутся. Иногда кто-нибудь из двоих расплачется, и тогда другой будет вытирать ему слезы и утешать: ну ладно тебе, ладно. И снова утонут друг в друге. Иногда тот, другой, успокаивается, но не всегда. Иногда приходится сесть на тротуар или еще куда-нибудь, потому что один начинает дрожать или его мутит, и тогда они берутся за руки и смотрят друг другу в глаза, да, сжимают руки и смотрят в глаза и, плотно прижавшись друг к другу, молчат, постепенно дрожь и тошнота проходят, тот, кому было плохо, успокаивается, иногда даже улыбается, а иногда и оба улыбаются, неуверенно, как после большого потрясения, только что пережитого. Мы через всё можем пройти — означают эти улыбки, через всё, только бы быть вместе.
Но иногда бывает и по-другому, гораздо хуже — один начинает неудержимо плакать, неудержимо и молча, он не смотрит на другого, и тогда другой вынужден говорить, успокаивать, но слова раздражают, слова невыносимы, они абсолютно лишены смысла — перед тем, что происходит, перед раненым зверем, который бродит между ними, весь в кровище, они в логове раненого зверя, и словам там нет места.
Тогда тот, кто успокаивает, расстраивается сам и тоже начинает плакать
до каких пор это будет продолжаться, так жить невозможно, Бояна, невозможно, Деян, что-то огромное исчезает во мне, когда мы расстаемся, Бояна, чего-то огромного не хватает мне, когда я не вижу тебя, Деян, я становлюсь целым, только когда мы вместе, а когда расстаемся, я как будто себя вообще не знаю, Бояна