Матабар IV
Шрифт:
Демон, видимо, ожидал совсем другого эффекта.
— Я знаю, кто ты, Говорящий, — внезапно произнесла тварь. — Знаю твою боль. Я слышу её в твоем дыхании. Чувствую… — забрало шлема задрожало, будто втягивало воздух невидимыми ноздрями. — твои сомнения. Кровь убийц. Кровь палачей. Она никогда не ответит тебе согласием, Говорящий. Жалкий и слабый. Последний из тех, кто оставит следы на Горе Памяти. Я…
Ардан поднял посох и с силой ударил им о пол. По залу пронесся звон, как если бы ударились друг
— Мне нет дела до твоих слов, Потерянная, — произнес он вкладывая в свои слова волю и силу. Так же, как если бы вкладывал их в осколок Имени. — Ты не знаешь моего истинного имени и у тебя нет власти надо мной и моими тропами. Ты лишь дух. Без формы. Без тела. Без прошлого и будущего. Потерянная. Твое имя забыто, твоя суть…
Ардан застыл на полу слове. Не потому, что не смог договорить слов, которым его научила Атта’Нха; научила что говорить и научила как говорить. Ард просто не успел.
— Ублюдок!
Раздался выстрел.
— Бам!
Спящие Духи… демон вовсе не собиралась сражаться с ним так, как волчица наставляла. Ведь он пришел к ней не один. С ним был Милар.
Капитан Второй Канцелярии, бывший военный следователь, дознаватель Первого ранга. А еще — просто человек. Человек, у которого боли скопилось столько, что демон буквально заявилась на пир.
Человек, который стрелял прямо в него — в Ардана.
Милар смотрел на спустившуюся к ним женщину. В белоснежных одеяниях она ступала легко и плавно. Словно лебедь плыла по ступеням, аккуратно ставя свои изящные, босые ножки. Будто видение, словно ожившая сказка; старый, забытый рассказ.
Её волосы, цвета ночи, струились за спиной девы, словно плыли по поверхности невидимого пруда, залитого лунным светом. Почему лунным? Потому что именно тот и отражался в её светлых глазах.
Глазах, наполненных памятью. Памятью о том, как ты робко, внутренне храбрясь, но все еще робко, впервые тянешься губами к той, кого мнишь своей вечной, истинной любовью.
Она пахла снами о ночах, проведенных вдали и тайне ото всех. Её голос звучал сродни пению, а белоснежная кожа искрилась жаркими поцелуями. И каждое её слово звенело так же, как колокольчик в уютной, небольшой лавке, где всегда пахнет корицей и терпким чаем.
— Как много ты пережил, солдат, — шептала она и в её голосе звучали голоса всех, кого Милар оставил позади.
Своих первых друзей, о которых старался не вспоминать, чтобы лишний раз не думать о бутылке. Свою первую любовь, о которой уже позабыл, погребя юношеский пыл под грузом ответственности взрослой жизни. Своих сослуживцев и соратников, что не дожили, отправившись рассказывать о своих подвигах Вечным Ангелам.
— Столько боли, столько несчастья, — она говорила, а все, что слышал Милар — голос Алисы. — Как ты плакал и кричал, когда твой отец избивал твою мать, солдат.
— Хватит…
Милар услышал плач и крики своей матери. И хлесткие, звонкие
— Он не любил ни её, ни тебя, ни твоих братьев и сестер, солдат. И ты это знал… скажи мне, знал же?
— Замолчи…
Милар мотал головой.
Выстрел. Раздался выстрел. Это он стрелял. Из отцовского револьвера. В спину ублюдку.
Бам-бам.
Бам-бам.
Пуля за пулей. Щелчок за щелчком.
В спину. Не в лицо.
Потому что боялся.
Потому что…
— Это не моя история, ведьма, — процедил сквозь зубы Милар. — Мой отец любил нас. Он был офицером кавалерии. Погиб, сражаясь за родину. Хватит… не моя история.
— Но ты её видел, — шептала дева. — Видел и ничего не сделал.
Да… Милар видел. Видел, как каждый день, в соседнем доме гас свет. И знал, что каждый вечер, пьяница, вернувшись обратно, бил своих жену и дочерей. Хлестко и метко. Гербом империи.
Милар боялся что-либо сделать. Не находил в себе силы. Его отец к этому моменту уже давно погиб. Остался лишь он, старший сын, мать и братья с сестрами.
Милар ничего не мог поделать… ничего…
— Нет, не так ведьма, — снова возразил капитан. — Все не так.
И снова видение сменилось.
Вот он, четырнадцатилетний юноша, ворвался в дом. Громадный, под метр восемьдесят, толстый, но все еще мускулистый пьяница вновь занимался своим любимым делом. Брызгая слюной, с маслянистым взглядом пьяных глаз удар за ударом, бил поясом с бляшкой по уже не дергающейся женщине. По её лбу текла кровь, заливая пол и доски.
А рядом, рыдая, весь в синяках и ссадинах, плакал ребенок. Лет десяти. Мальчик.
Милар бросился на спину пьяному ублюдку. Началась драка. Кулаки, зубы, хрипы, крики и все, что попадалось под руку — в ней было все. И так случилось, что под руку Милару попался…
— Ты ведь выстрелил, да капитан?
— Нет, — стойко возразил капитан. — Нет. Его ременная бляха. Я вбил герб Империи в глотку этому ублюдку. Вместе с его зубами. А когда пришли законники, я не сбежал. Я дождался суда, ведьма. Моя мать рыдала. И братья с сестрами тоже. А я не сбежал. Хватит, тварь. Что дальше? Заставишь меня вспомнить мразей, которых я ловил на границе? Или ублюдков, которых давлю в городе? Валяй, мерзость. Напомни мне обо всех. Я буду только рад еще раз их всех перестрелять и перерезать. А тех, кому повезло оказаться за решеткой, я, так и быть, оставлю на суд Светлоликому.
— Но ты ведь боишься, солдат, да? — и вновь голос ведьмы изменился. Он звучал легко и спокойно. Мило и нежно. Тепло и по-домашнему. Так же, как звучал голос жены Милара. Как звучал голос его дочери. — Ты помнишь Эрланга? Помнишь, как он спился? Бывший солдат. Единственный, кто выжил из его отряда во время войны Наемников. Точно так же, как и ты единственный, кто выжил в момент облавы на лабораторию дельцов Ангельской Пыли? Помнишь? Помнишь, как страшно тебе было? Страшно снова не обнять жену, не увидеть рассвет, не подышать морским воздухом? Помнишь.