Мастерская отца
Шрифт:
— …честность, Картошкин, лучшее качество молодого человека. С возрастом она приобретает особую ценность. Она помогает человеку правдиво прожить жизнь, и как это прекрасно — с правдой через всю жизнь!..
Наконец она кончила, на участкового смотрит: уйти им со Стеллой Илларионовной или остаться? Им интересно, как Картошкина будут допрашивать и вроде как неловко — не хочется человеку мешать, так как он при исполнении.
Понял старший лейтенант чужие сомнения.
— По закону я обязан провести опрос несовершеннолетнего в присутствии педагога…
— Хорошо! — тут же откликнулась директриса.
— Пишите, Иван
Покряхтывая, милицейский взялся записывать на бланк изученную им вдоль и поперек анкету юного Картошкина.
Соседские ссоры, хулиганства на Северной улице райцентра, кражи голубей, кроликов, угон велосипедов — обо всем что-нибудь знал или слышал Володька, и этим был очень полезен участковому.
А Володька, решив, если с ним разговаривают в школе, а не в отделении, то старшего лейтенанта опять привела к нему какая-нибудь бытовая тяжба, напряг память: что он знает? Но кроме того, что несколько дней назад через три дома от Сучковых сняли с веревки простыни, не вспомнил.
Кончалась Володькина ученическая жизнь. Оставались от нее считанные дни, и от того в школе учителя смотрели на десятиклассников почти как на посторонних. Уроки в эти последние дни перед экзаменами шли с пятого на десятое. Выпускные классы, а их было два в школе, то объединяли для лекций, то водили на экскурсию на животноводческую ферму, где они смотрели, как доят коров, или в промкомбинат, где женщины на швейных машинах шили чехлы для матрасов. А однажды к Володьке в класс Стелла Илларионовна привела видного молодого мужчину с припухшим лицом и темно-коричневой нутриевой шапкой в руках. Несмотря на май, погода на дворе держалась прохладная.
— Вот! — сказала Стелла Илларионовна. — К нам пришел товарищ Бобков из газеты «Голос труда»…
— Здрасте, товарищи! — солидно и густо сказал Бобков. — Прошу садиться, задержу вас маленько…
Он взял журнал и, совершенно не извращая фамилий, как это делали до него почти все новые учителя, стал спрашивать: «А вот вы, Артемов, кем хотите стать? А вы, Семенов? А вы — Щукин?..»
Боря Щукин, как и пророчили родители, «мечтал» стать инженером.
Прохор Шерстобитов наметил себе дипломатическую карьеру.
Паша Попов готовился в кинооператоры…
Бобков от бодрых ответов Володькиных товарищей устал и потерял часть жара, с которым начал свое длинное интервью. Он уже знал, что напишет. Перед ним замаячила идея, которую следовало протащить через статью о школе. И вот поэтому, когда он задал дежурную фразу Володьке: «А вот вы, товарищ Картошкин, кем мечтаете быть в жизни? — очень удивился, услышав:
— Дежурным слесарем на ремзаводе…
— А что же так? — механически переспросил Бобков. — Товарищи в африканские дипломаты, в космические конструкторы целят, а вы сразу же себя подрубаете?
— Да так! — усмехнулся Володька. — Мечты бескрылы, не летают. Ага. Да ведь кто-то должен у дипломата машину помыть, масло в картере сменить…
Одноклассники с пониманием переглянулись. Бобков что-то спросил у Стеллы Илларионовны.
— А-а, — довольно слышно ответила она корреспонденту. — Это наш нигилист.
Бобков открыл рот, чтобы еще что-то спросить у Володьки, но тут прозвенел
Началась большая перемена, весь класс пошел в сад — гулять. Хорошее время было в саду — цвели яблони и сирень. Володька, Боря Щукин и Прохор Шерстобитов остались в школе. Слоняясь по пустым коридорам, они неожиданно наткнулись на учителя рисования Креминского. Тот развешивал на стенке рисунки для пионерской выставки.
— Помочь? — участливо спросил Володька.
— С толстым удовольствием! — воскликнул Креминский.
Все четверо тут же распределили между собой обязанности. Креминский бойко постукивал красивым декоративным молоточком. Володька держал при этом картинку, Боря подавал сапожные гвоздики, Прохор — очередной рисунок и болтал, болтал без умолку о будущих выпускных экзаменах, о поступлении в институт («По прогнозам специалистов нынче повышенный конкурс в вузы!») — ну, а если не повезет, то можно попытать счастья и на заочный («Учатся ведь Борис Сергеич, в тридцать лет университет кончают…»)
— Лажа, чуваки! — перебил Прохора Креминский. — Все эти митькинские университеты — чистая лажа! — В разговоре со старшими школьниками он любил блеснуть уличным арго. И откуда он только вылупился с этими своими словечками? Никто из них не мог, не смел ему объяснить, что слова «лажа» и «чуваки» в их среде уже безнадежно устарели. Они прекрасно чувствовали фальшивый тон Креминского… («Но, что поделаешь, господа! — восклицал порой Прохор Шерстобитов. — Время от времени в жизни приходится делать хорошую мину при плохой игре, как любят иронизировать немцы…») — По-моему так, чуваки, — он доверительно глянул Володьке в глаза и даже для верности пристукнул себя ладошкой в грудь. — Если мужик, этакий, пардон, здоровенный жлоб, не нашел до тридцати лет своего места в жизни, то лажа — амба! Лучше лазить по паровозу, крутить гайки да после смены давить с корешами «полбанки» в подворотне, чем перед умными людьми толочь воду в ступе… Со временем Митькин поймет, что человек в своей жизни на нужное место взлетает сразу, с юности, а не потом, перепробовав сотню специальностей… Со временем Митькин поймет, что педагогика — это не профессия, педагогика — это…
И тут вдруг они словно по команде обернулись и увидели учителя Митю, стоявшего в нескольких шагах от них.
На красивом лице учителя рисования появилась сладенькая до приторности улыбка:
— А-а!.. Борис Сергеич!.. Ну, а как вы находите рисунки наших пионеров? Не правда ли, среди них есть очень толковые ребята, правда?
Володька почему-то обратил внимание на руки учителя Мити. Огромные медно-красные кисти бывшего кочегара сжимали классный журнал и две половинки серой, запачканной указки.
— Н-н-да! — ответил он как-то задумчиво и виновато, чуть погодя, повторил: — Н-да… — И медленно, устало как-то пошел прочь. Его сгорбленная фигура в коричневом бостоновом костюме вызывала откровенную жалость, но Володька почему-то в последнее время перестал ощущать в своей душе это чувство.
Стараясь как бы сгладить промах Креминского, Прохор глубокомысленно изрек:
— Урби эт обри! Городу и миру, как говорили древние… По-моему, с Митькинскими знаниями по истории далеко не уедешь! Перед университетом придется потеть над учебниками или нанимать репетитора… Это в копеечку родителям выйдет. И зачем только государство тратится на этих заочных историков…