Мастерская отца
Шрифт:
В приемном покое сидел молодой усатый фельдшер в халате, джинсах и галстуке, и на бумажке разбирал шариковую ручку.
— Я весь во внимании, господа.
Со скучающим участием он выслушал торопливый доклад товарищей, записал что-то в разлинованную амбарную книгу:
— Ну, хорошо, хлопцы. Я схожу сейчас за сумкой, и мы все организуем… Будьте здоровы, не переживайте…
С легкостью, которую ощущаешь после исполненного долга, Володька и Димчик пошли вдоль больничного забора. Навстречу им, покачиваясь, двигался человек в белой рубашке. Они посторонились и, когда человек
— Э! — сказал ему в спину Димчик. — Товарищ Орехов! Вы не за врачом? Так мы уже вызвали…
Учительшин муж остановился, повернулся, качнулся, а потом шагнул к ним.
— Так это вы, молодые люди? — произнес он с чувственным надрывом и наклонился к Володьке, словно хотел лучше рассмотреть его. — Спасибо вам, братцы… Человек, как говорится, человеку… Н-н-да, какое благородство в наше время…
Он жал руки Володьке и Димчику, дышал на них спиртным и съестным.
— Как ваши фамилии? — спросил он вдруг. — Я напишу…
И от того, что он сказал это так внезапно, на Володьку и Димчика в тот миг дохнуло свежим ветром жизни, где всему есть место, и даже почудилось им, что сейчас они в самом деле сделали что-то такое, и если бы не этот пьяный, выставляющий все в нелепом, пошлом виде…
Так, в молчании, и прошагали они через Каменку, и в ушах у них звучало: «Я напишу, непременно напишу!..»
Перед тем, как зайти на свой двор, Димчик прополоскал рот водой из водоразборной колонки. Мать до сих пор его по вечерам проверяет: не курил ли? А вот Володьку обнюхивать некому.
Дома у Картошкиных свет на кухне. Отец — Валентин Иваныч — в бушлате и брезентовых полуботинках спит на дерматиновом диванчике.
— Опять до поросячего визгу наелся! — определил Володька, глянув на небритое, усталое лицо родителя. Подумал малость, снял с него полуботинки, и они полетели к порогу. Стянул с Валентина Иваныча штаны и бушлат. Пусть так отдыхает до утра!
Проснулся Валентин Иваныч не в духе.
Было дело вчера в столярной мастерской! У мастера Людвига Максимыча накануне случился приработок — калым, как говорят в Каменке, спецзаказ делал — гроб. Кроме того, пилорамщик Шапкин наконец-то развелся со своей бабой через народный суд после разных испытательных сроков и по такому случаю выставил литру «Осеннего садика». Так что получился в мастерской как бы праздник.
Но когда все кончилось и взять было негде, да и поздно было брать, явился истопник Брюханов и выставил от себя литровую банку политуры. Специалист по политуре конечно же Людвиг Максимыч. Он очистил ее от примесей, процедил, все как положено: «Как в лучших домах, мужики, как в лучших домах!..» Одним словом, усугубил Брюханов своим подарком весь праздник…
Ночью мучила Валентина Иваныча гадкая отрыжка. Блазнилось ему: будто бы ест он целлулоид и до того наелся, что весь им пропах, а ему все подносят и подносят…
И проснувшись, Валентин Иваныч ощутил тот гадкий вкус во рту. Разобравшись, он обнаружил себя на маленьком рыжем диване в собственной кухне. Рядом с холодной плитой (дверка ее была раскрыта, и Валентин
«Керосин жгет! — желчно подумал первым делом Картошкин-старший. — Дров лень нарубить! — И пригрозил неизвестно кому: — Ох, враги, пригрел я вас на свою шею!»
Он сел на диван, ощутив на некоторое время головокружение, опустил босые ноги на холодный пол. Сориентировался. За окном было не так уж и темно, но и не светло, как-то сумрачно.
Володька искоса глянул на него и снова уткнулся в книгу. А сигаретку так и не спрятал, совсем отца перестал бояться.
— Утро или вечер? — сурово осведомился родитель.
— Утро! — буркнул сын, не поднимая глаз. — На работу опоздаешь.
— Грамотный больно стал, родителю указывать! — проворчал Валентин Иваныч, чувствуя, как из желудка поднимается тошнотворная волна, напоминающая о вчерашнем пире в столярке, встал и, нетвердо ступая по старым домотканым половикам, направился к двери, где на табурете стоял большой оцинкованный бачок.
Подняв крышку, он нацелился зачерпнуть алюминиевым ковшом воды, но только шкрябнул сухое дно. Валентин Иваныч опустил крышку и хлопнул по ней ковшом:
— Воду-то кто носить будет?
— Щас, принесу! — беспечно ответил Володька, не двигаясь с места.
Неожиданно внимание Картошкина-старшего привлек закопченный железный чайник с изогнутым носиком. Он стоял за горкой посуды на столе.
Давнишняя кипяченая вода не утолила жажду, а лишь разожгла ее.
— Американцы рекомендуют пить воду чайными ложками и больше двигаться, если с перебору, — сказал Володька, наблюдая за родителем.
— Больно они понимают, твои американцы, — ответил Валентин Иваныч, немного умягчившись, потому что вошли в его положение. — Они и не пьют такого, как мы. — Он помолчал, стоя посредине кухни и рассеянно глядя в пол, и спросил наконец: — Мать-то что?
— А то не знаешь — что! — ответил злобно Володька, щурясь от сигаретного дыма.
Валентин Иваныч «проглотил», но когда вновь глянул на Володьку, то выражение на его лице возмутило Картошкина. Возбуждался он медленно. Не способен был к сильным чувствам с утра.
— Так ты что? Уже того — совсем отца не признаешь? Открыто дымишь…
— Я не в затяг! — нагло усмехнулся Володька.
— Нет, ты точно — обнаглел!
Валентину Иванычу следовало бы шумнуть сейчас на Володьку, но только сил совершенно не было, даже язык плохо шевелился.
— С тобой не то, что обнаглеешь, с тобой оборзеешь скоро! — небрежно реагировал сын на критику.
Равнодушие Володьки к словам, в которые он, Картошкин-старший, вкладывал сильный смысл, и главное — его независимый тон, как будто он — Володька — сам по себе, а родитель — тоже, возмутили Валентина Иваныча. Однако, не зная, как вести себя дальше: то ли обидеться и не разговаривать больше, то ли просто по шее врезать сыночку? — хотя и то и другое было совершенно глупым в его положении — он все же выбрал последнее, подошел к сыну, выдернул у него из зубов сигаретку и дернул его за ухо.