Мастер и марионетка
Шрифт:
— Чуть не забыл… — Кейн выходит наружу и возвращается с длинной деревянной палкой — крепкой и надёжной. — Чтобы тебе было легче идти.
Он передаёт её мне. Я проверяю, насколько это помогает, выходя из сарая на траву. Палка действительно берёт на себя часть веса, и это облегчает шаг.
— Мне нравится!
К счастью, мы были всего в нескольких милях от того места в горах, где скрывались Дефекты Демехнефа. Мне хотелось спросить его: что мы будем делать, когда найдём их? Как они нам помогут? Что, если Демехнеф обнаружит
И почему бы просто не сделать так, как сказала Ночная орда, и не найти следующую колонию?
Но в его настроении что-то изменилось. Он стал чрезмерно осторожен. Я стараюсь быть такой же бдительной, как он, осматриваюсь по сторонам, стараюсь не наступать на сухие ветки. Но он напряжён. Он то и дело останавливается, замирает, вглядываясь вперёд. Мы молча понимаем друг друга — остаток пути проходим без слов.
Убежище прячется среди высоких, заросших сосен, совсем как в том домике из детства Кейна. Только здесь — холмы снега и льда. Он поднимает руку, останавливая меня. На этот раз на его лице не просто осторожность — это внезапное осознание угрозы. Он смотрит на меня, предупреждая: ни звука.
Мы пробираемся сквозь колючие ветви, и перед нами открывается поляна с хижинами, сараями и чем-то вроде продовольственного рынка.
Всё так мирно, так тихо, так краси...
Мой рот распахивается для крика.
Но одна рука закрывает мне глаза, а другая — рот, не давая мне ни увидеть, ни издать звук.
Застывший ужас.
Повсюду тела. Висящие на деревьях. Вниз головой. Мужчины, женщины, дети. Собаки. Кошки. Младенцы. Кровь, сочащаяся сквозь белые меха, в которые они одеты. Стекающая по шеям, заливая глаза. Их рты раскрыты — без языков, без зубов, без единого оставшегося крика.
Все мертвы.
Я сгибаюсь от боли, обхватывая себя руками, словно пытаясь оградиться от этого кошмара.
Губы касаются моего уха и шепчут:
— Мы не одни.
Дессин. Я замираю. Тот, кто это сделал, всё ещё здесь. Боль висит в воздухе — свежая, острая, как инфекция в открытой ране. Мне хочется, чтобы он убрал руку — я хочу осмотреться, найти угрозу, которую он почуял. Но я больше никогда не хочу видеть этот пейзаж смерти. Кровь, окрашивающую снег, будто чернила, пролитые на белую бумагу.
— Не открывай глаза, любимая. — Жар в его шёпоте говорит мне, что он вот-вот начнёт действовать.
Дессин делает шаг вперёд по снегу, убирая руки с моего лица. Хруст. И я знаю, что должна послушаться. Закрыть глаза. Притвориться, будто я где-то далеко.
Но в панике и страхе они сами распахиваются.
Справа, за сосной, мелькает движение. Дэссин не оборачивается, но я знаю — он заметил. Он протягивает руку назад и хватает меня за ладонь.
— Останься здесь.
Он вкладывает в мою руку старый ржавый нож с деревянной рукоятью, сжимая мои пальцы вокруг него. Чтобы я могла защититься, если
Адреналин бурлит в крови, как неспокойная река, а в глубине груди оживают барабаны войны.
Дессин отходит от меня, выходя на середину маленькой мёртвой деревни. Открытая цель. Зверь, рождённый и взращённый для разрушения, для хладнокровной, выверенной резни.
Он останавливается в центре поляны. Ждёт. Дышит ровно, словно чувствует, где прячется каждый из них.
— Я сдаюсь, — насмехается Дессин.
Его рост — метр девяносто, но весь он — сплошной обман. Бог, стоящий среди насекомых, не боящийся их смертного оружия.
Движение повсюду. Мужчины в белом и лесной зелени, сливающиеся с окружением. Мечи. Кинжалы. Арбалеты.
Я — как птенец, оставленный в гнезде, беспомощный перед началом битвы.
Они сближаются, шаркая сапогами по снегу, замыкая его в смертельном круге.
Тот, кто, кажется, возглавляет засаду, высокий — неестественно высокий, будто циркач на ходулях. Его тёмная эспаньолка колышется на зимнем ветру. На нём чёрный цилиндр с вышитым красным символом — красный крест и другие неразборчивые знаки.
Дессин изучает их. Его взгляд настолько уверен, что мои мышцы сами расслабляются.
— Давненько я не останавливал сердце. А здесь их тридцать семь. Думаю, закончу твоим.
Он кивает человеку в цилиндре.
Те продолжают медленно сходиться, арбалеты нацелены ему в голову, окружая, как дикого зверя, вырвавшегося из клетки.
— Я бы предложил обсудить это по-мужски, но скажите… разве мужчины вешают младенцев за пальцы на ногах?
Они бросаются на него.
Дессин выхватывает из-под рубахи металлическое кольцо с обоюдоострым лезвием, заставляя его плавно вращаться вокруг указательного пальца.
Первые два выстрела из арбалетов он уклончиво избегает. Но следующие два… Дессин ждёт их. Он использует круглый клинок, чтобы размахнуться, провернуться и, ловко разрезая стрелы пополам, будто сухие прутья, отбить их.
А когда люди смыкаются вокруг, Дессин расправляет крылья своей силы, выпуская дракона, жаждущего испепелить их огнём.
Он бросается вперёд, перерезая глотки этим странным круглым ножом. Кровь брызжет на его лицо и грудь, хлеща из сонных артерий. Одной рукой он ловит стрелу в полёте и вонзает её в череп человека слева.
Остальное происходит в тумане.
Я вижу кишки, вываливающиеся на снег. Вижу, как Дессин обезглавливает людей с ружьями вращающимся клинком. Вижу, как боевые искусства вдыхают жизнь в его тело, обнажая самого смертоносного танцора в мире.
Остаётся около пятнадцати человек, и все они бросаются на него разом.
От этого зрелища у меня сжимается живот. Столько мечей, столько лучников… он неизбежно будет сражён.
Как будто первые двадцать один убитый им — всего лишь передовой отряд, призванный измотать его.